Читаем Безликий полностью

Кинжал пополз по моей шее ниже, царапая кожу, но не раня. Его рука внизу начала двигаться, и взгляд подернулся пьяной дымкой. Лезвие поддело шнуровку платья на корсаже, и я всхлипнула.

— Неагвайя моара луаика …скажи еще раз, как ты его называла.

— Моар.

Кинжал срезал еще один узелок, вспорол материю, и платье соскользнуло с моих плеч, обнажая грудь. Сзади ледяной холод, а от валласара огнём даже воздух полыхает. Я все еще смотрю ему в глаза, завороженная адскими молниями, а они вертятся там в зрачках, беснуются, цепляясь друг за друга.

— Он тебя трогал? — хрипло, надрывно.

— Да.

— Вот здесь?

Лезвие скользило по обнаженной груди, словно рисуя окружность, и соски сжались в твердые бусины от прикосновения. Ко мне десять лет никто не прикасался, и вместе с отвращением внутри происходило что-то странное. Напряжение, оно вибрировало на кончиках груди и где-то внизу живота. Я не знала, на что это похоже, но в тот же момент мое собственное тело начинало нагреваться и даже пылать.

Его рука задвигалась быстрее, с шуршанием материи и звуком трения, когда он отпустил мой взгляд и посмотрел на грудь, тяжело дыша, приоткрыв рот. В прорези маски видны только губы. Они подрагивают, и его дыхание такое горячее, оно обвевает мое лицо. И я уже понимаю, что именно происходит. Что он сейчас делает. Саанан его раздери и утащи в ад за это унижение!

Провел лезвием по соску, заставляя взвиться и сцепить челюсти.

— Здесь?

— Да.

— Тебе нравилось?

— Да.

— Очень?

— Да!

Провел по соску еще раз, и я вся внутренне сжалась, чувствуя слабость в ногах и головокружение. Прикосновения посылали импульсы в пах. Вызывали странную пульсацию и томление между ног, вместе с диким страхом и отвращением к тому, что происходит. Я понимала, что это и есть насилие. Да, не в полном смысле этого слова, но это насилие.

— Не трогай меня.

— Страшно? Возбудиться, когда тебя трогают кинжалом, ниада? Опасно и страшно…я знаю…о, какая же ты красивая, Одейя Вийяр.

— Чтоб ты сдох, валласар. Чтоб ты сдох долго и мучительно.

Но он уже ничего не слышал, быстро и со свистом выдыхая, двигая рукой, смотрел на мои соски, и его глаза то закрывались, то открывались снова.

— Как ты его называла?

Я молчала, кусая губы и молила, чтобы это поскорее закончилось.

— Как называла? — поднял кинжалом мое лицо, снова заставляя запрокинуть голову.

— Моар…

— Еще. Повторяй, Саанан тебя раздери!

— Моар. Моар! Моар!

— Теваха саанана им имадан! — выдохнул, резко подавшись вперед, наваливаясь на меня, ударяясь лбом о стену, роняя кинжал и вздрагивая всем телом, а меня пошатнуло, но он удержал сильно за талию, все еще содрогаясь и глухо постанывая. От отвращения потемнело перед глазами. Проклятый валлаский ублюдок только что кончил, а я…я помогла ему в этом. Сильно оттолкнула от себя, чувствуя шипение его плоти под пальцами, задыхаясь от отчаянной ненависти и презрения к нему и к себе.

— Чтоб ты сгорел в аду! Сотни раз!

Стиснула платье на груди, глядя, как он пошатываясь застегивает штаны, подхватывает кинжал с пола, прячет за пояс. Выпрямился и посмотрел на меня, заправляя рубашку в штаны:

— Ад здесь, Одейя. Оглянись по сторонам, видишь его? Нет? Правильно. Он внутри тебя и меня. Только что ты его почувствовала. Я поделился с тобой моим адом.

Снова схватил меня за лицо и заставил смотреть себе в глаза уже в который раз.

— Пока это так. Баловство. А когда с тебя срежут клеймо, я покажу, как это бывает по-настоящему адски приятно, Одейя. Я затрахаю тебя пальцами, языком и членом. Кстати… вы так пахнете, когда возбуждены, что у меня скулы сводит от желания вас сожрать. Вы раньше тоже так возбуждались? Или это моя заслуга?

— Будь ты проклят!

Он расхохотался, облокачиваясь локтем о стену. Казалось, все мои оскорбления отскакивают от него и рассыпаются вокруг, даже не пачкая его и не задевая, и от этого моя злость и ярость усиливается троекратно.

— Уже! Проклят миллионы раз. Разве ты не слышала легенду о проклятом безликом убийце?

Пошатнулся и снова засмеялся, продолжая сжимать мои щеки. Он, словно, наслаждался рассказывая о себе…только с какой-то едва уловимой горечью. И я не понимала, кажется она мне или все же звучит в его голосе.

— Это все про меня. Безликий, страшный, Саанан. Все я. Ведь никто не видел моего лица.

Очертил овал вокруг головы.

— Безликий. А, может быть, жуткий? Хотела бы увидеть, что прячется под этой маской?

— У тебя нет ни лица, ни сердца, ни души. Мне плевать, как ты выглядишь. Там внутри ты разложившийся и омерзительный, твоя внешность не имеет никакого значения.

Он пафосно кивнул, задерживая поклон.

— Не имеет вообще! И сердца нет, и души! Ты права. Завтра, если я все еще не услышу от тебя «да», умрут женщины, а послезавтра дети. Твою служанку я оставлю на закуску. И да… даже в такой мороз тела все же разлагаются. А ваш брат? Вы помните, какого дня он умер? Пока вы решитесь, вам уже станет нечего хоронить.

— Проклятый больной ублюдок.