Читаем Ассы в деле (СИ) полностью

- Буудеет, - растягивая буквы, произнес капитан, - уже по ту сторону радуги. Заяц, Деревянный Друг, Зеленовласка, нам не успеть! Придется вызвать Чхи-Волшебницу!

═

В подвале, как ни странно, было тепло, светло и сухо. Витал запах приятного дорогого одеколона, пока Воннелу не сломали нос.

С детства Воннел боялся боли, даже больше чем темноты. Потому он два раза в день чистил зубы и избегал конфликтов.

Кровь на белой перчатке, надетой на тонкую руку несостоявшегося пианиста (хотя, кто знает), создавала красивый рисунок. Воннел попытался сосредоточиться на нем и не думать что ему говорят.

- Дочь. Моя любимая, родная дочь чуть не пала жертвой этого маньяка и его сообщника, - говорил это еще один единорог, чуть менее стройный, чем другие, а по единорожьим меркам страдающий серьезным ожирением. Он расхаживал по комнате, перед привязанными к стульям Воннелом и Питером, а балетного телосложения детина после каждого кивка начальства, отвешивал тумака то одному, то второму пленнику. Сквозь решетчатое окно за процессом наблюдали акации.

Тут в комнату вбежала сама виновница действа. На ней было ночное платье. Воннел видел ее, конечно, впревые.

- Ну, зачем! - взмолилась Она, - Зачем ты пришел сюда!

- Потому что я люблю тебя, - громко зашептал Питер.

- Дурак. Какой же ты дурак. - и посмотрела на отца, - Папа, я хочу чтобы ты его отпустил. Немедленно.

- Еще чего. Сначала я выбью из него всю дурь, чтобы он больше не возвращался, а потом, на всякий случай, закопаю в саду. Для надежности.

- Зачем, зачем? Зачем ты вернулся, дурак. - сказала Грейс и по ее щекам потекли серебристые слезы.

- Я люблю тебе, - снова прошептал Питер, да так громко, что лепестки акации дрогнули. А может, то было совпадение.

- Любовь. Ты болен, бедненький. Папенька, я всё решила, я выйду за него.

- Да ты сума сошла! - взревел отец.

- Так ты меня любишь?! - засиял Питер.

- Нет, но это единственный шанс спасти тебе жизнь.

Лицо его снова потухло:

- Так не пойдет. Я против брака не по любви.

- Тогда отец убьет тебя.

- Пусть так. Я все равно не жилец.

- Почему?

- Опа! - встрял Воннел, - Так она не в курсе?!

Тогда Питер потратил десять минут от оставшихся шести дней, рассказывая о своей беде. Все это время Грейс сидела перед ним, роняя слезы, из глаз которые от этого совсем не краснели, потому что это нарушило бы ее красоту. Она гладила его пальцы и тихо шептала - "бедненький, бедненький, бедненький".

Потом она встала и решительно повернулась к отцу:

- Ну, вот что. Ты должен немедленно отпустить его.

- Да, и меня, - напомнил Воннел.

- Ни за что, - отрезал отец.

- Если ты этого не сделаешь, клянусь, я выйду замуж за какого-нибудь полотера.

- У нас уже сто лет нет полотеров.

- Я попрошу кого-нибудь стать полотером и нарожаю ему кучу маленьких детишек-полотерщиков.

- Да с какой стати я должен верить этому проходимцу? Он думает только о нашем семейном богатстве. Ты знаешь, скольких трудов стоило твоему прапрадеду поднять этот бизнес? Подкупы, убийства, уплата налогов.

- Папа, он все равно умрет. Но лучше снаружи, чем у тебя в подвале. То, что ты делаешь - негуманоидно.

Она подошла к отцу, схватила его за воротник, и в иконописном снопе света шедшем из окна, и заставлявшем сиять ее тонкое ночное платье, Воннел увидел как она прекрасна на фоне теперь уже точно толстого и обрюзгшего папаши.

- Папенька, я клянусь тебе - я уйду и ты больше никогда меня не увидишь.

Отец отводил глаза, искал взглядом помощи у охранника, что-то бубнил под нос. Было видно, что он колеблется, и вот-вот согласится.

И тут что-то в голове у Воннела щелкнуло.

- Мой друг соврал. Он не болен. Это я всё придумал, чтобы заставить вас если уж не полюбить, то хотя бы сострадать.

Господин посол быстро пришел в себя, подтянулся и рявкну:

- Ну всё, они остаются. Оба.

А потом он коротко кивнул помощнику, тот как следует размахнулся и отключил Воннелу свет, запахи и всё остальное.

═

Времени у нас совсем немного, мадам, и потому я прошу вас простить меня за некоторую сумбурность. Память, она как ласкутки, да и вообще некоторые вещи должны быть рассказаны не в фабульном порядке.

Итак, мне было четырнадцать, о моём происхождении уже никто не вспоминал - с окончания войны минуло девять лет, мой покойный отец был её героем, а о происхождении матери я помалкивал. Времена пошли зажиточные, люди думали о деньгах, машинах, акциях. И даже новость о Воссоединении, прошла как-то вторым планом на фоне мещанской суеты вчерашних оборванцев. Так говорил наш учитель, Гаус, и он был прав. Он сказал, что мы не замечаем нового, пока не становится слишком поздно.

И вот спустилось с небес зло, о котором мы разве что в книжках читали. Я прекрасно помню тот день когда в набитом до отказа зале, стоя на ципочках, я восхищенно впитывал убогую документалку "Прибытие крейсера второго класса "Гинденберг" на станцию Оберон 16". То ещё было зрелище, для нас, неискушенных. Это уже потом я понял, что смотрели мы жуткую пошлость в которой не было ничего хорошего, кроме изначально грамотно поставленных камер и запахоидов.