Читаем 140% полностью

Рома стоял на лестничной площадке больницы на сквозняке, мимо него ходили люди, толкали, извинялись, но он не мог заставить себя сделать несколько шагов и выйти на улицу.

Он знал, что там уже началась весна, пригревало. Город словно оживал после зимы, и даже не вспоминал о ней, ведь впереди легкомысленная весна, задорное лето и меланхоличная осень.

В руке у Ромы был пакет с кое-какими вещами, которые ему привозила Тоня, потому что у него всё сгорело. Спортивные штаны, пару футболок, тёплая рубашка, носки, трусы, полотенце. Всё это она принесла с серьёзным лицом, зайдя в палату, когда его уже перевели из реанимации. Он лежал, закинув забинтованные руки за голову и пытался не слушать скабрезные анекдоты, которые рассказывали соседи по койкам друг другу. В большой палате было душно, но за окном ещё стояли морозы, и мысленно хотелось туда, вздохнуть полной грудью острого воздуха.

Девушка постучала и, звонко спросив, можно ли войти, почти бегом направилась к его постели.

После родов он её видел всего один раз, когда она гуляла со своей огромной коляской, и сейчас ему показалось, что она стала ещё моложе, чем была. Обрезала волосы под острый подбородок, который теперь больше опускала, благодаря Матвею, а взгляд стал непроницаемым.

Мужчины ни на секунду не перестали рассказывать анекдоты, но теперь, скорее, делали это для Тони. Девушка покраснела, но осталась стоять рядом с ним и не обернулась.

— Привет, — тихо произнесла она. — Я принесла тебе вещи, и Пашику тоже.

— Спасибо, — ответил он сиплым голосом. Связки от ожога пламенем уже восстановились, но слёзы стояли в горле — вид Тони напомнил о Лизе.

— Ты звони мне, говори, если что-нибудь понадобится, не стесняйся.

— Ладно, — кивнул он, продолжая внимательно смотреть на неё из-под обуглившихся ресниц.

— Я к Паше зашла — он спит. Врач сказала, всё у него идёт по плану, выпишут раньше, чем тебя. Мы его заберём, ты не против? После приедешь к нам, там решим, что делать дальше.

— Ты знаешь, что твой Золотой мальчик дурачок? — тихо спросил Рома, чуть улыбнувшись.

Вся голова его была забинтована, открывая лицо — ожоги на лице были не слишком серьёзными, хоть и не добавляли ему красоты.

— Почему? — удивилась Тоня совершенно искренне.

— Потому что бросил такую, как ты. Ты и Лизе помогала, теперь вот нам с Пашей.

Тоня покачала головой: — На самом деле я продолжаю ей помогать, а за комплимент спасибо.

С того разговора прошло две недели. Пашу неделю назад выписали, и он сейчас находился у Каревых. Вернее, Алексеевых, ведь мама Тони вышла замуж за отца Золотого мальчика — так всё было запутано.

Рома многое передумал, пока валялся месяц и неделю в больнице, и чувствовал себя таким же, как его квартира — выжженным изнутри. Правда, был один светлый момент — сына он успел вырвать у смерти, и все врачи говорили, что это настоящее чудо.

Тот день он помнил смутно, как будто сквозь дым, и каждый раз, вспоминая, думал, что все люди — беспечные дураки, потому что самый обычный день однажды может стать последним. Или последним для того, кого ты любишь.

За порогом ожогового центра, где ему вылечили сильные повреждения кожи, ничего не смогли сделать с душой.

Он осознал, какой он был дурак — жил с девушкой и ни разу не сказал ей, что любит, хотя это было так. Упустил время, не зная, что его совсем нет.

Теперь надо начинать жизнь заново, а ещё на руках сын, которому год исполнился в реанимации — в тот самый момент, когда врачи выхаживали его после ожога гортани, лёгких и правой ручки и ножки.

И у Ромы нет жилья, документов, вещей, и нет её, которая всегда видела в нём лучшее и наивно верила, что он хороший человек.

Резко вздохнув, он быстро пробежал по ступенькам и выбежал под яркое солнце, от которого тут же закружилась голова. На слух надавили звуки — громкий щебет воробьёв, детский смех, шелест ветра в набухших почками деревьев.

Молодой мужчина подставил обожжённое лицо лучам и подумал, куда ему теперь держать путь. Подумал о кладбище, но тут же отказался от этой идеи. Ещё не время. Он был не готов.

У него есть сын, и нужно быть рядом с ним — у мальчика остался только он. Быть может, не случайно. Жизнь каждого так или иначе — для чего-то или кого-то, и его предназначение именно в сыне, поэтому некогда обманывать себя слезами. Горько, больно, но на это нет времени.

Выйдя за кованый забор больницы, его окликнул какой-то мужчина в тёмных очках. Он стоял рядом с чёрным «Черроки» и знакомым жестом сложил на груди руки. Взглянув на него внимательнее, Рома понял, кто он — Золотой мальчик был жутко похож на своего папашу.

— Привет, — бросил Егор. — Ты Поляков, да?

— Да, — кивнул Рома.

— Я за тобой. Меня зовут Егор Ильич Алексеев.

— Понятно, — просто кивнул парень, неодобрительно оглядев дорогие джинсы мужчины, щегольскую кожаную куртку, в которой было ещё холодновато и равнодушные тёмные очки на лице.

— Меня Тоня прислала, — уже в машине сказал Алексеев. — Говорят, ты работящий парень, и любишь работать?

— Смотря как. Мне как-то предлагали продавать дурь — тоже работа.