Читаем 140% полностью

Я устала. Нет, по ночам я не могла уснуть из-за того, что целый день валялась на больничной койке. Я устала от мыслей и переживаний. Каждый день я просыпалась и пыталась заснуть с мыслью о том, что он делает и как весело проводит время. Даже друга с собой привёз, чтобы не было скучно напоследок. И уж конечно я поняла, что он совсем забыл обо мне за это лето. Я была просто школьной подружкой перед выпускным, перед тем, как стать взрослым.

Соседки по палате наверняка видели мои слёзы, хотя я честно пыталась их скрыть. Я отворачивалась к окну (моя кровать стояла у окна), и глядя на выцветшее голубое августовское небо, плакала.

Я пролежала в отделении гинекологии неделю, и стала вечером выходить гулять в больничный парк. Часто с девчонками, соседками по палате, которые подобрались все разного возраста, но весёлые. А иногда и одна, просто чтобы немного подумать и осознать, что я без пяти минут мать-одиночка, как и Лиза.

Они кстати с Ромой приезжали ко мне несколько раз, за что я им очень благодарна.

Парк вокруг больницы мне нравился тем, что туда приходили вечером мамочки с малышами — кто с совсем маленькими, кто с подросшими сорванцами.

Я садилась на одну из скамеек между пыльными кустами сирени и наблюдала за непоседами, катающимися на больших машинах или самокатах. Ненадолго внутри становилось тепло и ясно, как будто будущее переставало тревожить. Но когда я возвращалась в ярко освещённую палату, где галдели девчонки после больничного ужина, это ощущение исчезало. Я казалась самой себе растерянной и жалкой, много молчала и улыбалась через силу. Потом гасли огни, все ложились спать, а я снова лежала и просто смотрела на ночное предосеннее небо. Совсем скоро меня ждёт другая, взрослая жизнь, к которой я не готова, и становилось горько от этих надоевших мыслей.

Однажды в такой вечер прямо во время прогулки, когда так не хотелось возвращаться в палату, но день стремительно угасал, позвонил он.

Поначалу я подумала, что мне почудилось его имя и фотография на дисплее телефона, что это ошибка, но это было не так.

— Привет! — его голос показался мне нетерпеливым, как будто он давно хотел позвонить, но сдерживался.

— Привет, — тихо ответила я. На заднем плане кричал какой-то недовольный трёхлетний малыш, топал ножками и требовал у матери мороженое.

— Ты где, я хочу с тобой увидеться?

Я в волнении встала со скамьи и медленно пошла по тротуару между деревьями. На мне были короткие бриджи и туника, свободно висевшая на большом животике.

— Сейчас я не дома, — уклончиво ответила я. — Что ты хотел? Что случилось?

— А когда ты будешь дома? Это важно. Очень.

Нетерпение в голосе улавливалось всё отчётливее.

— Я не знаю, — сказала я и замолчала. Что я могла ему сказать? Что я лежу в больнице и сохраняю его детей? Его сыновей?

От этих мыслей я вздрогнула, и уголки губ опустились вниз. Захотелось плакать. Меня снова трясло.

— Тоня, — раздражённо сказал он, еле сдерживаясь, и я в этой интонации невольно узнала его отца, — скажи мне, где ты, я должен поговорить с тобой.

— Хорошо, — сдалась я. — Я в больнице лежу, 20 городская больница на Западном. Сейчас гуляю здесь в парке.

— Не уходи, я сейчас приеду, — бросил он так, как будто был в соседнем дворе, хотя ехать из нашего района было далеко.

Я снова села на лавку и стала ждать, откинувшись удобно на спинку.

Когда вечер уступил место сумеркам, я уже хотела идти в палату, иначе меня бы не пустили или очень ругались бы — прогулки были разрешены только до 20:00, но по центральной аллее быстро шёл высокий, подтянутый и красивый Матвей Алексеев — в ярких летних шортах и майке без рукавов, что подчёркивало его сильные руки; в кроссовках в тон шортам — все говорило о том, что молодость и мода идут рука об руку.

Он остановился напротив меня и долго смотрел прямо в глаза. Я боялась пошевелиться, хотя солнца уже не было, и его лицо мне только угадывалось.

— Почему ты здесь лежишь? — спросил хрипло он, как человек, долго молчавший.

— На сохранении, — еле слышно ответила я и почувствовала, как горячие слёзы потекли по щекам.

Он сел рядом, покрутив в руках ключи от папиной машины — чёрного внедорожника, в которой тот катал мою маму. Кстати сказать, она в последнее время всегда ночевала дома, а это означало, что их летний роман окончен.

— Это ведь мой ребёнок? — твёрдо, напряжённо спросил он.

Я отвернулась. Меня обидело, что он не спросил, как я себя чувствую. Его волновал сам факт. Хотя, что я хотела — он скоро улетал строить свою жизнь, а я могла ему помешать. Или хотя бы попытаться и всё нарушить.

— Да, — ответила я металлическим голосом. — Но ты не думай, я никаких претензий к тебе не имею. Я всё понимаю, потому и не сказала.

— Ты считаешь, что это правильно? — не меняя тона, спросил он.

Я насторожилась, продолжая ощущать, что ненавистные слёзы катятся по щекам и падают на грудь.

— Я не знаю, — искренне ответила я, не глядя на него.