Что-то произошло. Иллюзии, попытки создать историю и желание сотворения страсти пробовали сделать что-то, но ничего быть не могло.

Миша Оно шел по бескрайней улице, и на душе его было печально и светло. Вокруг стояли великие дома со светом и огнем, и бывшие Владимиры и Лао сидели везде, обращенные в Месропов и в Миш и в другое произвольное имя; восторженные фонари удачно заменяли солнце, разные предметы путались друг с другом, как волосы в бородке вождей, и другие улицы зияли, как все что угодно в этой реальности, затаившей все.

— Хей, мама, бры-бры-бры! — воскликнул Миша Оно, обращаясь к первому попавшемуся нищему на бульваре.

О — эта единая жизнь цвела повсюду, как возможности и достижения, переходящие сами в себя; и индивид должен был быть здесь, изумляясь присутствию всего существующего, и печалиться своему собственному постепенному исчезновению из мига, который можно истинно ощущать, и некое существо, очутившееся тут, село в кресло и положило ногу на ногу, и вдали ждал еще неоткрытый Китай, а это был нечестный путь. Неужели при возвращении нужно встретиться с женщиной или с дочерью? Или не быть?

— Кто… — печально размышлял Миша Оно, шагающий по асфальту с гордостью завоевателя новых миров. — Почему я должен выбрать что-то, а не все, ограничить себя стеной вместо, пространства; вообще — выбирать, а не вбирать, получить конкретность вместо всеобщности? Все существует; мне нужны новые задачи, создающие новые иллюзии; кто-то считает, что истина есть другое, а не новая ступень иллюзии; зачем мне эта дифференциация, разгадка, бред? Я могу это сделать, но мне надоело быть таким. Мне нужно все, я есть вообще, мне мало гениального пива в лунную ночь, которое струится в шашлычном камине снежного цилиндра любви. Я хочу целовать девушку в губы, чувствуя абсолютную реальность, присутствующую и здесь и везде; я хочу видеть небо в чашечке цветка, находясь на истинном небе, которое включает и этот цветок, я мечтаю о тайнах, желая их создать, а не разгадать; я хочу любви, которая не может быть воплощена в теле, душе или вселенной, я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы не возрождаться; я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы воскреснуть в любом рае, я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы воскреснуть в любом теле или облике; я хочу абсолютно умереть с тем, чтобы воскреснуть опять и, опять; я не, хочу умирать вообще, я хочу умереть; смерть есть высшая степень жизни, ее нет; я хочу умереть, чтобы быть богом, чтобы никем не быть; и чтобы это было одновременно. Я ничего не хочу. Ничего не было, все было, и посередине. И посреди — смысл, тайна, переход, ступень, любовь, миг, мгновение, я, мой палец. И Кибальчиш, и Чай, и Коваленко, и «глюцилин». И что означает весь этот бред. И мой бывший «копец». И мой будущий отец. А я иду гулять, а улица не имеет края, как степь, а моя миссия высока, а я не знаю, не помню, нельзя, нет. Мое прибежище есть Мудда, она живет во мне всегда; я верю в истинное чудо: не возрождаться никогда. Наверное, и Бог в это верит, но так возлюбил мир, что стал женщиной. И он сотворил девочку с некоей фамилией, и она, написав свои слова, пошла в туалет. Однажды был Александр Иванович, и этот мир расцветал, как яблоня, или просто цветок; и я так люблю реальность и каждый ее феномен, что готов зарезаться от восхищения Степаном Яковлевым, или Нечипайло. Я не знаю, насколько я шокирую и удивлю вас, если скажу вам, что этой мельчайшей частицей был я. Конечно, у меня есть задача, цель, миссия и прочее; но я ее люблю, как собственный карман, или очертания пейзажа из окна Коваленко. Я так хочу чего-то конкретного, что больше всего на свете хочу всего вообще; и я сам — вообще, и дом — вообще. Мое чудо еще ждет своего создания, но я счастлив быть и не быть, испытывая прелесть этой дихотомии. Когда меня жгли на огне, распяв на решетке, разве я не был счастлив, испытывая наслаждение, равное женскому оргазму? Разве Лебедев не стоял тогда надо мной? Разве это имеет хоть какой-нибудь смысл? Разве это не бред, дружищи? Разве, разве? Надо идти направо, мне все равно, словно мне, и мандустра есть причина творения.

— Кончай свои речи, гнида! — сказал толстый человек, вышедший из переулка. — Я знаю, кто ты такой и что тебе надо. Ты есть никто, а это запрещено, поэтому ты пойдешь со мной и займешься деятельностью.

— Что я должен? — радостно спросил Миша Оно, как только что крещенный язычник.

— Работать, гнида! Никто должен работать. Ты будешь раздвигать «пупочку», дружище, и это как раз для тебя, Михаил Васильевич!

— А как же истина? — спросил Миша, трепеща. — Как же тайна, честь и восторг?

Толстый человек плюнул направо, топнув ногой, взял Мишу под руку, посмотрев вдаль и мрачным низким голосом медленно проговорил:

— Все уже придумано, мой брат. Истина здесь!

§