«Помните ли вы сметану, обсметанившую нож, роящийся в сметане? Потерянный для жизни кусок металла, созданный, чтобы лежать в каплях сметаны на белой доске; остановленный во времени момент сметанности, пронзивший душу; сметана дарящая и сметана нисходящая; детская сметана пушистых колокольчиков; молекулы сметаны, застывшие на ноже, вправленные в него, как в золото, или в любовь? Если ходить по кофейным лугам, — знать шашлычный запах одеколона в кресле под дождем, закидывать удочку в вельветовую мягкую прорубь, где в ночи едет поезд к морю, то почему бы именно сметану не облагородить весенними лужами и солнечным дождем; нож рассекает поверхность сметаны, как кожу больного; капли сияют точками мухомора на поляне; сметана готовится стать матерью, она рождает сметану, она лучшая любовница ножа и всего; она творит и существует, как именно она. Она умерла, не выдержав борьбы, но навеки осталась, как образ, как тип, как имя. Конкретно обожествленные частицы сметаны, словно брильянты на кухне — вы совсем похожи на людей, можно именно перед вами упасть на колени, целуя ручку».

Человек закончил чтение и отошел на два шага назад. Миша Оно сказал:

— Спасибо. Вроде ничего, особенно «шашлычный запах одеколона». Вы, наверное, акциденциалист?

— Что вы! — крикнул человек. — Это запрещено. Я как все, я — тоталитарный эстетист.

— Непохоже, — заметил Миша.

— Да что вы! — замахал руками этот человек, назвавшийся Федором Смитом. — Это так! Оставайтесь здесь, в нашей сметане, и вы увидите. Это лучшее.

— Может быть, — сказал Миша. — Но я люблю все. Мне надоело. Пойдем вон!

— Пойдем, — согласилась лежащая рядом Антонина, и они тут же вылезли из сметаны, наполовину белые и мокрые.

— Ну и что ты предложишь мне теперь? — спросил Миша Оно. — Я хочу еще, я хочу дальше! Осталось не так много. Или — сколько угодно?!

— Вперед! — воскликнула Антонина. — Отбрось это все! Мы сейчас пойдем на большой Высший Банкет! Все будет прекрасно, милый, истина здесь!

— Я люблю это, — сказал Миша.

— Любовь приятна.

И они разошлись по раздевалкам, пожав друг другу руки, как здоровающиеся боксеры, чтобы встретиться снова через время и продолжить свои занятия и все остальное в поисках тайн, удовольствий и трагедий.

§

Коваленко умер. Рядом с городом сиял Центр, рождая в душах загадочное сомнение. Там шло распределение персоналий, и судьбы возникали, победив смерть и ничто.

— Возможно, там правительство, или же другие власти и силы; хочется бежать в этот Центр и понять его правду и реальность и его право руководить действительностью. Но я люблю этот город, его облик, его пейзаж, его океан. Что станет моим возвращением?

— Ты хочешь в Центр? — спросила Антонина, подпрыгнув два раза, — Что означает эта точка у тебя на руке? Это след от укола?

— Глюцилин, — ответил Миша, трагично улыбаясь, — Это было прекрасно, как сметана.

— Я знаю, как проникнуть в Центр, минуя стражу и гибель.

— Почему ты знаешь?

— Я не скажу тебе. Это мое знание. Сядь.

Они сели на лиловую скамейку рядом с человеком; напоминающим Степана Чая, и ветер дул на них, как ребенок на горячий борщ.

— Я слушаю тебя, — сказал Миша Оно, сложив ладони.

— Ты слушаешь меня, — монотонно повторила Антонина.

А между тем, попасть в Центр очень просто, хотя одновременно и очень трудно — почти невозможно. Он идеально охраняется, но если твое желание будет искренним, свободным от принуждения и от тяжести всей остальной реальности — ты попадешь туда. Есть апокрифическое произведение, где описывается техника попадания в Центр; говорят, что оно было написано сразу же после «Трактата о мандустре», и официально его авторство считается неизвестным. Из многих вариантов этого сочинения можно составить некий один путь, подходящий лично для тебя; но непременно нужно помнить главную заповедь, которая существует в многочисленных редакциях и гласит примерно следующее: «Все приемы и способы, описанные здесь, могут не привести вас в центр, точно так же как и все другие приемы и способы, изобретенные лично вами, могут привести вас туда. Однако необходимо помнить о том, что вообще вся совокупность приемов и способов, которые только возможны, и их любые сочетания могут не привести вас в Центр, тогда как отсутствие любых приемов и способов и вообще всего может привести вас туда».

— Тогда зачем нужно это произведение? — спросил Миша.

— Оно нужно точно так же, как и все остальное. Разве то, что я тебе сейчас сказала, не есть способ проникнуть в Центр?

— Да, но он может не привести меня в Центр! — воскликнул Оно. — И наоборот, если я не буду его читать, я смогу попасть в Центр.

— Или не сможешь, — сказала Антонина.

— Или не смогу.

— Вот видишь, — радостно проговорила Антонина. — Теперь ты знаешь, как попасть в Центр.

— Но ты не сказала мне ни одного приема!

— Они тебе действительно нужны?

— Я хочу услышать! — громко сказал Миша, хлопнув в ладоши.

— Хорошо. Я попробую вспомнить.