Читаем Житие оптинского старца Макария полностью

Надо ли упоминать, что пример такого самоотречения оказался для оптинцев убедительнее всяких слов? Старец Лев и сам высоко чтил преподобного Макария, подчас прямо указывал на его святость и, конечно, не считал его учеником. Жизнеописание правдиво упоминает несколько случаев достаточно сурового обращения старца Льва с преподобным Макарием, но поскольку это носило прилюдный характер и было общеизвестной смиряющей манерой преподобного Льва, то понятно, что подобное обращение преследовало дидактические цели не столько в отношении кроткого старца, сколько в отношении окружающих.

Еще при жизни старца Льва его сподвижник преподобный Макарий начал старчествовать, являлся братским духовником, а в 1839 году был поставлен скитоначальником. После кончины преподобного Льва, последовавшей в 1841 году, бремя старческого окормления монастыря, скита и множества богомольцев целиком и полностью легло на плечи его преемника, и как не жалел себя ради помощи людям великий Лев, так не жалел себя впоследствии и преподобный Макарий.

В Оптину пустынь наряду с иноками и простонародьем за духовным назиданием шло дворянство и российская интеллигенция: литераторы и политики, философы и богословы; все они находили здесь душевную пользу и, соприкасаясь с благодатным старцем, открывали для себя красоту Православия. Именно в период старческого служения преподобного Макария началась духовно-просветительская деятельность монастыря. Выдающиеся умы своего времени, такие как И. В. Киреевский, ставили духовную мудрость отца Макария выше мудрости гениальных сынов века сего и в итоге становились апологетами веры среди соотечественников, инфицированных человекобожием — гуманистическим идеалом Запада.

В Оптину, поступая в число насельников обители, начали стекаться люди образованные, из которых со временем сложился костяк замечательных переводчиков, историков и агиографов. Преподобный Амвросий (Гренков), будущий архиепископ Иувеналий (Половцев), архимандрит Леонид (Кавелин), монах Порфирий (Григоров) и многие другие талантливые иноки — все они много потрудились под руководством старца Макария в деле духовного просвещения. Жизнеописание говорит, что у оптинских переводчиков «не было недостатка в усердии, но… если кто и чувствовал по временам изнеможение, то отнюдь не старец — старец был неутомим»: он трудился не жалея своих сил и трепетно боялся упустить тончайший оттенок духовного смысла переводимых текстов. В итоге Оптина познакомила русского читателя с именем преподобного Паисия (Величковского), сделала доступными многие сочинения выдающихся аскетов древности и обогатила отечественную христианскую литературу не только переведенными со славянского известными житиями святых, но и творениями собственных агиографов.

Но как бы ни был велик объем книгоиздательских трудов, сколько бы сил ни отнимало духовное окормление приходящих к нему богомольцев, основной заботой старца оставалось воспитание иноков. Этой стороне его деятельности в «Житии» посвящены, пожалуй, одни из самых интересных глав, которые, с одной стороны, дают классические для агиографических текстов нравственные уроки, а с другой — являются правдивым, неприукрашенным историческим свидетельством.

Братия открывали прозорливому наставнику свои сердца, а он, как знающий тончайшие движения души и уклонения помыслов, прилагал к внутренним язвам своих подопечных потребный каждому пластырь. Жизнеописание повествует о том, как старец прилюдно «пробрал» будущую славу Оптиной, преподобного Анатолия — тогда еще молодого послушника Алексея Зерцалова. Начинающий подвижник поведал старцу о похвале, какую получил от самого святителя Игнатия (Брянчанинова), и, оберегая послушника от превозношения, старец Макарий вернул его на путь спасительного смиренномудрия через свою строгость.

Однако мудрый старец снисходил человеческой немощи, когда это было действительно необходимо. Очень показательна в этой связи история с иеросхимонахом Платоном (Покровским), поведанная в жизнеописании подробно и с любовью. Отца Платона, в ту пору еще рясофорного монаха, отличали нерешительность и слабое произволение к иноческой жизни, и старец, как «добрая богобоязненная няня», входил в его нужды и переживания, поддерживая брата то лаской, то добрым вразумлением. Надо ли говорить, какой благодарностью и любовью к своему чуткому старцу исполнялись сердца его подопечных!