Читаем Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х полностью

И вот – с поразительной уместностью – явилось новое поучение. Слетело с уст моего Андрея, когда мы беседовали о «Зеленых nетрадях». Со всею возможной деликатностью он сказал мне: «Откладывать нельзя», – и эти два слова меня пронзили? я сразу признал их правоту. Отпущенный срок имеет пределы. Прямо на следующий же день приступил к этой неподъемной работе – сложить из разрозненных записей книгу.

Талант не более, чем возможность. Творчество – территория воли. Что бы ни утверждала легенда, однажды Сизиф втащил свой камешек, и этот камешек стал его памятником.

Интерлюдия (19 сентября 1998 г.)

Вот так с непостижимой стремительностью промчалось, пронеслось, просверкнуло полвека, половина столетия – и какого! едва ли не самого страшного. Полвека с того дождливого вечера, когда скорый поезд из Баку, тащившийся долгих трое суток, устало замер на Курском вокзале великой неприступной столицы. И был среди пассажиров я – хотя неужели это был я? – не просто молодой человек, а громко стучащий частый пульс, одно сплошное сердцебиение. И столько надежд вместе со мною шагнуло на привокзальную площадь, словно отсвечивая огоньками в каждой лужице, в каждой щербинке. Столько тревоги и столько страсти, вечная заряженность провинции, порох Юга в составе крови.

И где тот город, где все началось, где завязался мой узелок, город, в котором остался отец под розовой вылинявшей плитой на той кладбищенской горке над бухтой? Город с тех пор сделал карьеру, стал тоже столицей теперь суверенного, отторгнутого от Москвы государства – отец покоится за границей. Все точно затянувшийся сон, чья-то придуманная история, сюжет, рожденный чужой фантазией и оживленный моею болью.

Полвека ежедневной осады – жизни, судьбы, литературы – штурма за письменным столом странной твердыни со свойствами гидры. Только вскарабкаешься на стену, она немедля возводит новую. И с каждым днем все дальше, все дальше, все недоступней тот первый час в дождливой исполинской Москве.

E pur si muove! Да, да, она вертится, но отчего все лихорадочней?

Я спросил его, где он живет. Весело осклабившись, он испустил странное сочетание звуков. Я с усилием уловил «аста», хотя не мог бы в том присягнуть. Наконец после нескольких мгновений моих лингвистических колебаний я выяснил, что живет он в Бостоне (Бастн). Потом я спросил его о профессии. Он снова радостно ухмыльнулся и выпустил еще одну очередь – вновь смутно обозначилось «аста». После новой исследовательской работы я узнал, что мой собеседник – пастор (паста). На этом наш диалог финишировал.

Говори, да не заговаривайся. Автор обязан соблюдать дистанцию между собою и читателем.

Николай Второй критически относился к Петру. По свидетельству Мосолова, «не одобрял увлечения Петра Западом». Самодержцы понимали, что с «увлечения Западом» начались гибельные для них испытания. Вот и отечественный коммунизм со своими самодержавными лидерами чувствовал, что западный ветер жизнеопасен для диктатуры.

В день погребения царской семьи смотрел я на высоких гостей и на прочих гостей, на тех, кто теснится среди прощающихся особ, уныло повторяя двустишие, которое родилось своевольно, не испросив моего согласия: «Наши сочувствие и сострадание Иерархичны, как наше сознание».

Если решат канонизировать за мученичество, а не за святость, то очередь в нашей стране растянется на многие десятилетия. Такова уж наша история! Сразу же вспомнишь слова Кьеркегора о том, кем становится мученик, обретающий власть.

Фраза из телерепортажа: «На фоне оживленного кладбища эта разрушенная церковь выглядела особенно одиноко».