Читаем Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х полностью

Сильнейшее впечатление детства. Баку, 1930. При самом выходе из овального садика, называвшегося «Парапетом», там, где он упирался в Армянскую улицу (позже названную улицей Горького, нынешнее ее название мне уже неизвестно), по проезжей части движутся легким неспешным шагом четверо вооруженных всадников. Двое – впереди, двое – сзади. Посередке, окруженный конями, идет широкоплечий русак, выше среднего роста, лет сорока, лицо мужицкое, каменноскулое, в сивой бороде и усах, волосы, стриженные под скобку, лежат над крепким медным затылком. В крестьянской одежде – в серой поддевке, в холщовых штанах – они заправлены в длинные теплые носки, в красной натруженной ладони держит сиротский узелок. Смотрит прямо перед собой, взгляд, заряженный волей и силой, этакий Кудеяр из былины. Прохожие, замерев на месте, не комментируют ни словечком, ни междометием эту сцену, наблюдают в молчании, почти торжественно.

Кони постукивают копытами по раскаленному асфальту, июльское солнце в самом зените. Четыре всадника держат дистанцию. Я, человек пяти лет отроду, не в силах оторвать своих глазок от неподвижного лица – мне жутко, на миг я прикоснулся к опасно захватывающей жизни. Южное небо дышит покоем, с моря, которое в трех кварталах, к нам долетает терпкий, хрустящий, пахнущий солью ветерок.

Кто-то рядом, очнувшись от оцепенения, выдыхает:

– Особо важный бандит…

Другой добавляет:

– Из кулачья…

Литературные биографии складываются весьма причудливо. Кто мог предвидеть, что хлыщеватый, легковесно циничный Георгий Иванов сложится если не в крупную личность, то в крупного, истинного поэта? К тому же этот подлинный лирик с его настрадавшейся душой был еще зоркого ума, точен и остер на язык («А судорога идиота, Природой созданная зря, – «Урра!» из пасти патриота, «Долой!» из глотки бунтаря»).

Ахматова, возмущенная Маяковским, спрашивала: «Можно ли себе представить, что Тютчев написал: „Моя полиция меня бережет”»? Можно. В финале его жизни. Писал внуку Суворова, укоряющие стихи, в них прославлял Муравьева-вешателя, славил «русского людоеда… Европы не спросясь». На пороге встречи с Богом его вдруг прошила патриотическая «судорога идиота». Есть у Есенина хитрая строчка: «Ах, люблю я поэтов… забавный народ…»

Розово-голубой период советского либерализма. В 1921 поэт Николай Гумилев был расстрелян, но спустя несколько месяцев книга его «Огненный столп» была напечатана, вышла в свет. Похоже на широту инквизиции – драматурга Антонио де Сильву в восемнадцатом веке сожгли в Лиссабоне, однако в тот же вечер в театре состоялась премьера его пьесы. Впрочем, советская власть очень быстро отказалась от подобных забав. В современное аутодафе включались и автор, и пьесы, и книги.

Внуки охотней смыкаются с дедами, чем с отцами. Это понятно – с дедами не пришлось воевать. Новая постановка «Грозы»: «Домострой» – книга жизни. Кабаниха – совесть России. Катерина – проститутка, гулящая. Самоубийство – закономерное наказание за преступление. Ставил пьесу не радикальный почвенник, а прогрессивная семитка. Очень бывает занятно следить за этими круговыми циклами, кои проделывает история.

Все ищут и ночью и днем с огнем где-то запрятавшуюся в укрывище национальную идею. Меж тем чем яснее и безысходней наша планетарная связь, тем очевидней, что надо искать гуманистическую идею, которую образует триада – взаимовыручка, человечность, терпимость.

Мне уже приходилось заметить, что жуткое слово «геополитика» скреплено, как наручниками, со словом «безнравственность».