Читаем Заговор самоубийц полностью

Четырнадцатого августа Александр Керенский зачитывает телеграмму, которую ему только что передали: «Беру на себя смелость послать членам великого совещания, заседающего в Москве, сердечные поздравления от народа Соединенных Штатов, выражение уверенности в конечном торжестве идеалов демократии. Президент США Вудро Вильсон».

Участники Совещания поворачиваются к царской ложе Большого театра, где восседают представители иностранных государств и военные представители стран Антанты, и громко кричат «браво». Именно американцы в эти летние месяцы становятся главными политическими спонсорами Временного правительства. Они, безусловно, делают это не из благотворительных соображений. Их интересуют российские ресурсы. Американские инженеры уже прибыли на отдельные участки Транссибирской магистрали и начали составлять планы ее эксплуатации.

Выход России из войны — это страшный сон для Антанты. Потому что тогда рушится Восточный фронт, и вся масса австро-немецких войск переводится на Западный фронт, взятие Парижа немцами становится неизбежным. Американцы формулируют российским деятелям прямо и безапелляционно: «Нет сражений — нет займов». Хотя долги уже были громадными. Все западные затраты аккуратно записывались в национальный долг России, чтобы была гарантия их возвращения после победы над Германией. Долги легли бы тяжкой ношей на плечи многих поколений русских.

В конце июля 1917 года, накануне Государственного совещания, британский посол Бьюкенен приезжает на завтрак в дом министра иностранных дел, богача Михаила Терещенко.

Предмет встречи — новый кредит для закупки британской артиллерии. В ответ Бьюкенен фактически выдвигает ультиматум: наше правительство предоставит вам пушки только в случае, если полную власть в русской армии получит генерал Корнилов. Пусть он любыми средствами восстановит дисциплину на фронте и в тылу, прежде всего — в столице.

Англичане сделали свою ставку — военным диктатором России должен стать Корнилов. Речь шла о создании нового правительства, которое ликвидирует влияние Советов и солдатскую вольницу.

Во главе Российского государства им нужны были люди абсолютно лояльные Антанте.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 14 августа 1917 г.:

«Прошел мимо Большого театра. Он окружен солдатами: там продолжается Государственное совещание. На площади народа очень мало; или поумнели, или охладели ко всему: к Москве, к революции, к войне».

Пятнадцатого августа 1917 года, в последний день работы Государственного совещания, Керенский, никому ничего не сказав, уходит из Большого театра и направляется в Кремль, где в эти часы открывается Поместный собор Русской православной церкви.

Керенский прибежал на молебен в Московский Кремль чуть ли не тайком, чтобы и там немного помаячить. Как объяснить такое поведение? С одной стороны, он не был уверен, что его либеральные товарищи по коалиции одобрят сей поступок. С другой — авторитет церкви еще не утрачен в людях окончательно, может быть, и на него придется опереться когда-нибудь…

Не дождавшись окончания службы, Керенский исчезает. В этих таинственных метаниях вся его сущность.

Уже под занавес работы Госсовета случился эпизод, который либеральные газеты назвали главным «достижением» Московского совещания. В своей речи депутат Бубликов, выступавший от имени промышленников, призвал к единству всех партий и классов на благо «горячо любимой родины». После чего к Бубликову подошел социалист Ираклий Церетели и пожал ему руку. В зале раздались аплодисменты.

Сам Бубликов спустя пару месяцев скажет об этом выдающемся «достижении»: «Зал, утомленный говорением, инстинктивно искал случая, чему бы обрадоваться, дабы избегнуть признания полного банкротства дела».

Совещание, которое должно было определить путь страны к спасению, по сути, окончилось ничем. Просто красиво поговорили.

Керенский в заключительной речи продекларировал, как плохой актер: «Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, я буду думать только о государстве». Что это значит, он и сам не знал. Московский городской голова Николай Астров позже скажет: «Это уже не политика, это истерика».

* * *

А Поместный собор открывался весьма впечатляющим действом. Участники, поклонившись кремлевским святыням, вышли на Красную площадь, куда уже стекались крестные ходы из сотен московских храмов.

Из воспоминаний московского коммерсанта Николая Окунева, 15 августа 1917 г.: