Читаем Все пули мимо полностью

Апофеозом соболезнований две телеграммы правительственные оказались. Одна - от министра внутренних дел, вторая - от самого президента. Мол, скорбят "оне", что столь яркую личность в расцвете сил грохнули, а посему приложат все силы, чтобы виновников найти и наказать. Ну, это понятно, не впервой им лапшу на уши толпе вешать да обещаниями кормить. На это они мастаки. А вот, скажем, чтоб корабль какой-нибудь по случаю соответствующему окрестить именем выдающегося строителя капитализма, павшего от рук наёмного убийцы, так здесь кишка тонка. Между прочим, клёво звучало бы: сухогруз "Бонза" - теплоход и человек. Аккурат в исторической традиции. Ордена-то президент, пожалуй, поболе чем при совке раздаёт, мог бы и другие традиции поддержать. Да и дешевле казне обошлось бы - ведро краски, и всех делов.

Короче, отпели Бонзу в церкви как доброго христианина да самого богоугодного покойника и на кладбище понесли. Процессия, естественно, знатная получилась - чуть ли не на километр растянулась.

А на кладбище митинг часа на два организовался. Каждая "шишка" своим долгом считала на помост, специально у могилы сооружённый, взобраться да прощальную речуху толкнуть. И чем меньше "шишка", а то и не "шишка", а так, "прыщик" на теле государства, тем речи возвышенней; гневом обличительным в адрес убийц всеми обожаемого человека прямо-таки брызжут, а уж настолько зажигательные, что рука сама собой к винтовке тянется, чтоб, значит, прямо с кладбища стройными шеренгами идти контрреволюцию защищать. Каким, оказывается, Бонза великим человеком был, как о людях и государстве радел! Так и кажется, что сейчас вокруг головы покойничка нимб святости воссияет, воспрянет он из гроба и самолично в небеса вознесётся.

Тут ко мне какой-то мужичок худосочный да бородатый сквозь охрану пробился и в руки картонку суёт.

- Что это? - спрашиваю недоумённо.

- Эскиз памятника надгробного, - шепчет.

Глянул я на эскиз. Сидит Бонза на стуле, что на троне, руки в колени упёр, лицо, горним духом просветлённое, кверху задрано, глаза в даль, простому смертному недоступную, смотрят. Ни дать, ни взять - мыслитель и провидец.

- Одобряете? - интересуется скульптор кладбищенский.

- Сойдёт, - киваю важно. Приличия есть приличия. Как по мне, так я бы Бонзу быстренько закопал, могильный холмик с землёй сровнял, а землю густо солью посыпал - чтоб и не проросло ничего. Честно говоря, и ораторы пламенные, хоть и говорят совсем иное, но, как понимаю, того же мнения придерживаются.

- На сорок дней и установим, - довольно обещает скульптор и задком-задком в толпе растворяется. Представляю, какую он цену за свою скульптуру эпохальную заломит!

В конце концов закопали Бонзу, землицы каждый в могилу по горсти бросил, но большинство, подозреваю, как и я, туда про себя ещё и плюнули. А затем на поминки вереницей иномарок поехали.

Поглядел я на "шишек", как они в машины садились, и подивился их преображению. Куда только скорбь с морд подевалась! Возбуждённые все, в настроении приподнятом, хоть внешне и сдерживаются - шутками не перебрасываются да не смеются открыто. Им бы сейчас в самый раз тройки русские подать, с жеребцами огненными, да с бубенцами, да лихими кучерами...

Зато уж в ресторане они развернулись! После первой рюмки по залу гомон пошёл непристойный, а после второй и смех стал доноситься, и рюмок звон, вроде как торжество здесь какое-то, типа чествования всенародного героя, землю русскую от чуда-юда поганого избавившего. Чувствую, влезь я сейчас на стол да объяви во всеуслышание на весь зал, что, мол, я и есть тот самый Георгий Победоносец, мне бешеную овацию устроят, а затем и на руках качать будут.

Однако не успел я весь угар веселья этого целиком увидеть, в полной мере им насладиться да трепака на поминках Бонзы отчебучить. Запиликал в кармане мобильник, и лечила мне сообщил, что Пупсик в себя пришёл. Наплевал я тогда на все приличия, оставил погружённую в прострацию жёнушку на попечение Женечки, а сам на "фазенду" рванул.

31

Лечила, в пух и прах разодетый - не поскупилась его благоверная за мой счёт, - меня на пороге встречает, радушием неестественным светится.

- Пациент в полном порядке, - рапортует. - Молока с печеньем попросил.

Отмахиваюсь от него, в комнату к Пупсику быстрым шагом вхожу и дверь перед носом любопытным лечилы плотно захлопываю.

Сидит мой пацан на кровати, печеньем из вазочки серебряной на прикроватной тумбочке похрустывает, молочком пастеризованным из тетрапака запивает. Увидал меня, заулыбался, набитым ртом приветствие какое-то мычит.

- Ешь, ешь, - плыву и я в улыбке. - Тебе сейчас поправляться надо. Двое суток в себя не приходил.

Беру стул, сажусь напротив и гляжу на него умилённо. Просто любо-дорого наблюдать с каким аппетитом он молоком с печеньем заправляется. Рыбка моя в полном сказочном смысле золотая!..

Но Пупсик от моего взгляда скучнеет словно, аппетит у него пропадает, и вазочку серебряную от себя отодвигает. Как понимаю, прочитал мысли мои чёрные. Дожёвывает он, глотает, рот ладонью утирает и говорит сумрачно: