Читаем Время говорить полностью

Поскольку мне не хватало общения с Томэром, я решила последовать его давнему совету и прочитать наконец «Братьев Карамазовых». Конечно, одолеть эту книгу на русском мне слабо: по-русски я читаю довольно медленно и не понимаю значения многих слов, но я утешала себя тем, что ведь и Томэр читал книгу в переводе на иврит. Я читала не спеша, подробно, не пропуская ни строчки, даже пространные и сбивчивые рассуждения персонажей о религии и о Боге, хотя мне, ничего не знающей о христианстве, через это было сложнее продираться. Но именно поэтому эти страницы я читала наиболее внимательно, чтобы потом в разговоре с Томэром не выглядеть дурой. Читая, я старалась угадать, что больше всего понравилось Томэру, какие строчки вызвали восторг, а какие – внутреннюю полемику. Я чувствовала, что общаюсь с ним через книжку, и поэтому все глубже погрязала в ней. Я читала ее не как обычную книжку, и даже романтическая линия Лизы и Алёши (несмотря на то что Томэр, когда мы только познакомились, сравнил меня с Лизой) волновала меня не так сильно, как попытка разгадать книгу, точнее, попытка найти в книге ключ к Томэру. Я читала нарочито медленно, медитируя над каждой строчкой, переосмысливая каждую строчку и даже делая пометки (хотя папа с детства внушал мне, что писать в книгах – святотатство и преступление). Иногда я перечитывала одну страницу несколько раз, и казалось, никогда не закончу, да я и не хотела…

В школе на уроках истории мы как раз в очередной раз отвлеклись от евреев и проходили краткую историю Европы. (Хотя опять же большую часть программы занимала история евреев в Европе – гонения и преследования. В моей голове уже был готов план реформации школьной программы по истории, чтобы по окончании школы особо впечатлительным личностям не захотелось повеситься…) Меня заинтересовало Средневековье с его тяжелой жизнью, эпидемиями, высокой смертностью, неистовой религиозностью и кучей церковных запретов. Я попросила учительницу дать почитать что-то дополнительное про Средневековье, и она принесла книжку по-английски и сборник статей. В одной из них я вычитала, что у средневековых людей шел вечный, нескончаемый диалог с Богом, и все окружающее – события и предметы – были ценны не сами по себе, а как символ этого разговора, символ отношений со Всевышним. Я ухватилась за эту мысль, несколько раз перечитывала абзац, не понимая, чем он так меня захватил, а потом наконец дошло: ведь у меня точно так же с Томэром. Жучок, митохондрии и хлоропласты, закат на море – все то, о чем пишу Томэру, – символ отношений с ним, точнее, их отсутствия, символ моих чувств и страданий. Получалось, я живу в созданном собою средневековом мире, а мой Бог – Томэр, а моя Библия почему-то – «Братья Карамазовы»…

Развешиваю Майкины мокрые, вызволенные из брюха стиральной машины шмотки, но их так много, что на нашей заоконной сушилке для белья они не помещаются. Развешиваю и на стульях. А Майка нервно поглядывает на часы.

– А куда ты так торопишься? До вечера еще далеко… Твой бар не скоро откроется!

– У меня масса дел! До свадьбы – месяц!

– Как хорошо, что в дни счета Омера[71] ни один раввин вас не поженит, а то у тебя свадьба была бы сейчас или сразу после Песаха, и ты бы поехала крышей от стресса!

– Не смешно.

– Очень даже смешно: когда человек был убежденным противником брака, а потом так торопится, как будто завтра – конец света, хотя даже полгода со дня знакомства не прошло…

– Такое бывает, когда встречаешь правильного человека. Вырастешь – поймешь. Если повезет…

Мне уже повезло, подумала я. И одновременно не повезло.

– Слушай, напомни, пожалуйста, почему мы вообще Лаг ба-Омер празднуем? Смахивает на что-то языческое…

– Боже, Майка, ты же училась в израильской школе!

– А я плохо училась. Ты, по-моему, сама не знаешь…

– Да знаю я: в этот день прекратилась эпидемия, которая унесла жизни сотни учеников Рабби Акивы. Надеюсь, ты хоть не будешь спрашивать, кто такой Рабби Акива?

– Как ты все-таки похожа на своего папу… А что за эпидемия? Холера? Наверно, холера, в Средние века все от холеры подыхали…

– Рискну тем, что ты опять упомянешь папу, но Рабби Акива жил не в Средние века, а в конце I – начале II века…

– Ну прости, эти подробности меня не интересовали никогда, как и все его изречения, и вклад в священные тексты нашего народа, и бла-бла-бла…

– Знаешь, в чем твоя проблема, Майка? Ты очень предвзята. Раз Рабби Акива – рабби, так для тебя эта история – автоматически только про религию, и ты не можешь посмотреть на нее по-другому…

– А как еще на нее смотреть?