Читаем Время говорить полностью

– О господи, ты просто король драмы, блин! Во-первых, я тебя не забываю оттого, что отменила одну встречу; во-вторых, ты не можешь со стороны судить о наших отношениях, ты ничего о них не знаешь…

– У вас нет отношений, ты все придумала и его придумала…

– Перестань! Все, я не разрешаю тебе про это говорить! И вообще… Ты что, ревнуешь, что ли?..

– Дура! – прошипел Бэнци и швырнул трубку. (Конечно, он просто нажал на кнопку, но я прямо увидела, как он швыряет свой мобильник об стенку, так что выпадает батарейка.)

Тут я вспомнила наше секретное послание: «Бим-бам-бом!» Мы придумали этот секретный код случайно несколько лет назад, когда дурачились и пели одну глупую детскую песню: там два друга, один из них – форменный шлимазл[67], идут по дороге, и тот, который шлимазл, то набьет синяк, то сядет на коровью лепешку, то «синеглазая дева» сбросит ему с неба цветок… вместе со стеклянной склянкой! Но второй друг все время его утешает: мол, не страшно, друг, есть на свете беды похуже. Это припев. А загадочное, но смешное и домашнее «бим-бам-бом» повторялось после каждой строчки: «Шней хаверим алху бадерех, бим-бам-бом, эхад кибель мака бабэрэх, бим-бам-бом…» (Позже я эту строчку даже на русский перевела: «Двое друзей шли по дороге, бим-бам-бом, один из них ударил ногу, бим-бам-бом». Мама сказала, что по-русски так не говорят, и предложила заменить на «ушиб ногу», но тогда выбивалось из ритма.) И когда случались неприятности, мы с Бэнци пели друг другу либо вот эту начальную строчку, либо припев, а потом сократили до ключевых «ло нора, хавэр!»[68] и «бим-бам-бом».

Недолго думая, я набрала Бэнци и нежно (как мне казалось) пропела: «Бим-бам-бом». Но он снова повесил трубку, на этот раз не удостоив меня даже «дурой». Через несколько минут я поняла, что стоило подумать дольше: получилось, будто я его утешала за то, что не могу с ним встретиться, и это выглядело глупо и унизительно, а я всего лишь хотела сказать, что это дурацкий повод для ссоры. Слова Бэнци про Томэра меня задели, поэтому в третий раз я не перезванивала. А потом, когда убедилась, что Бэнци прав, мне тем более не хотелось признаваться ему в этом. Наша переписка тоже временно прекратилась, но я почти не ощутила отсутствия писем Бэнци – их место заняла моя односторонняя переписка с Томэром… Осенняя ссора с Бэнци оказалась самой длинной за всю историю нашей дружбы: мы помирились только в мой день рождения, 1 декабря. Но наши отношения уже не были прежними: в них появилась натянутость, отстраненность, а теплая шутливость перешла в едкий сарказм…

Я гадала: куда же Томэр повезет меня на этот раз? Ведь вечером по холмам и пескам не ходят. Оказалось, Томэр едет встречаться со старым другом, а меня просто берет с собой – в качестве кого? Он не говорил, и я бы скорее умерла, чем задала такой вопрос. Томэр с Лиором вместе учились в школе, и, как я поняла, Лиор не пошел в армию по идеологическим соображениям. То есть убежденный пацифизм – настоящая причина, а формально он долго рассказывал армейскому психиатру о своих мыслях про суицид и в итоге добился «профиля 21»[69]. Это было единственное, что Томэр сообщил мне до встречи, причем совершенно спокойно, без осуждения и без какой-либо эмоциональной окраски. Меня это впечатлило: у нас армия – одна из главных «священных коров»; многие таких людей, как Лиор, смешивают с грязью, называют предателями или обидным словом миштамтим[70]. У Томэра, служащего в боевых войсках, в самом опасном месте, казалось бы, есть право на такое суждение, но он, похоже, принимал позицию Лиора. Когда я сказала об этом, Томэр только пожал плечами: «Мы все разные. И Лиор правильно сделал: он хиппи, он бы в армии не выжил, уж я-то знаю».

Я ожидала увидеть парня с синими или зелеными волосами до плеч, в пирсинге и тату, но, очевидно, Томэр имел в виду, что Лиор – хиппи в душе. Он был одет нейтрально и неприметно, и волосы были коротко пострижены. Он бросил мне «привет», а потом даже не смотрел в мою сторону, как будто я неодушевленный предмет, и через час мне самой стало казаться, что я превратилась в кресло или в чайную ложку. Томэра тоже не очень волновало, участвую я в разговоре или нет. Он заказал мне кофе с пирожным и переключил внимание на Лиора, хотя время от времени пересекался со мной взглядом и подмигивал, чтобы я не совсем скучала, но это меня не приободрило, а наоборот: со мной опять обращались как с ребенком. Участвовать в разговоре я никак не могла: они обсуждали школьных друзей (кто чем занимается, кто где служит), карьеру Лиора (он учился на джазового пианиста) или ситуацию в Газе. Последняя не давала Лиору покоя.

– Вот объясни мне: что эти люди там делают?

– Они там живут.

– Но зачем? Зачем так держаться за этот клочок земли? Государство вбухивает столько денег и ресурсов, чтобы защищать горстку евреев на арабской территории… Чокнутые фанатики!