Читаем Виза полностью

к приезду родных чистоту?

Когда-то мы были хозяева тут,

но всё нам казалось не то:

и май не любили за то, что он труд,

и мир уж не помню за что.

Только для белок

простите белки красно-серые

с небес сбежавшие поесть

что я то верю то не верую

что вы и мы на свете есть

на берегу залива финского

в лесу воистину стоим

а может только верим истово

как белочки глазам своим

* * *

Это было только метро кольцо,

это «о» сквозное польстит кольцу,

это было близко твоё лицо

к моему в темноте лицу.

Это был какой-то неровный стык.

Это был какой-то дуги изгиб.

Свет погас в вагоне — и я постиг —

свет опять зажёгся — что я погиб.

Я погибель в щёку поцеловал,

я хотел и в губы, но свет зажгли,

как пересчитали по головам

и одну пропащую не нашли.

И меня носило, что твой листок,

насыпало полные горсти лет,

я бросал картинно лета в поток,

как окурки фирменных сигарет.

Я не знал всей правды, сто тысяч правд

я слыхал, но что им до правды всей...

И не видел Бога. Как космонавт.

Только говорил с Ним. Как Моисей.

Нет на белом свете букета роз

ничего прекрасней и нет пошлей.

По другим подсчётам — родных берёз

и сиротской влаги в глазах полей.

«Ты содержишь градус, но ты — духи,

утирает Правда рабочий рот. —

Если пригодились твои стихи,

не жалей, что как-то наоборот...»

* * *

1

Как можно глубже дым вдохни,

не выдыхай как можно дольше —

и нет ни горцев, ни войны,

и панства нет, и членства Польши.

Когда б не Пушкин, то чихал

бы я на всё на это, право.

Скажите, кто это — Джохар?

Простите, где это — Варшава?

2

Тридцать один. Ем один. Пью один.

С жадностью роюсь

в кучке могучей, что твой Бородин,

в памяти то есть.

Вижу — в мой жемчуг подмешан навоз.

И проклинаю,

но накладных не срываю волос,

грим не смываю.

* * *

слышишь как птицы кричат на заре

а не поют

мухи холодные петь в январе

им не дают

галки вороны и кто-то чужой

видно в бегах

по-человечьи стоят над душой

перья в снегах

* * *

вспомнишь старую байку актёрскую

незабвенную фанни раневскую

с папироской в зубах беломорскою

обнажённую и богомерзкую

и волна беспричинная ярости

за волною поднимется гнева

вот какой ты сподобилась старости

голубиная русь приснодева

* * *

счастливая с виду звезда

с небес обещает всю ночь

пока под мостом есть вода

любить эту воду как дочь

пока остаются поля

а мимо бегут поезда

и в море уходит земля

любить обещает звезда

* * *

я не нарушу тишины

твой тихий мёртвый час

пусть лучшие твои сыны

поспят в последний раз

спустись поэзия навей

цветные сны сынам

возьми повыше и левей

и попади по нам

* * *

Пойдём дорогою короткой,

я знаю тут короткий путь,

за хлебом, куревом, за водкой.

За киселём. За чем-нибудь.

Пойдём расскажем по дороге

друг другу жизнь свою: когда

о светлых ангелах подмоги,

а то — о демонах стыда.

На карнавале окарина

поёт и гибнет, ча-ча-ча,

не за понюшку кокаина

и не за чарку первача.

Поёт, прикованная цепью

к легкозаносчивой мечте,

горит расширенною степью

в широкосуженном зрачке.

Пойдём, нас не было в природе

Какой по счёту на дворе

больного Ленина Володи

сон в лабрадоровом ларе?

Темна во омуте водица,

на Красной площади стена —

земля, по логике сновидца,

и вся от времени темна.

Пойдём дорогою короткой

за угасающим лучом,

интеллигентскою походкой

матросов конных развлечём.

Открытки в бутылке

1

как орлята с казённой постели

пионерской бессонницы злой

новизной онанизма взлетели

над оплаканной горном землёй

и летим словно дикие гуси

лес билибинский избы холмы

на открытке наташе от люси

с пожеланьем бессмертия мы

2

Школьной грамоты, карты и глобуса

взгляд растерянный из-под откоса.

«Не выёбывайся... Не выёбывайся...»

простучали мальчишке колёса.

К морю Чёрному Русью великою

ехал поезд; я русский, я понял

непонятную истину дикую,

сколько б враг ни пытал, ни шпионил.

3

Рабоче-крестьянская поза

названьем подростка смущала,

рабоче-крестьянская проза

изюминки не обещала.

Хотелось парнишке изюмцу

в четырнадцать лет с половиной ¦

и ангелы вняли безумцу

с улыбкою, гады, невинной.

4

Э. М.

Когда моя любовь, не вяжущая лыка,

упала па постель в дорожных башмаках,

с возвышенных подошв — шерлокова улика -

далёкая земля предстала в двух шагах.

Когда моя любовь, ругаясь, как товарищ,

хотела развязать шнурки и не могла,

«Зерцало юных лет, ты не запотеваешь», —

серьёзно и светло подумалось тогда.

5

Отражают воды карьера драгу,

в глубине гуляет зеркальный карп.

Человек глотает огонь и шпагу,

донесенья, камни, соседский скарб.

Человека карп не в пример умнее.

Оттого-то сутками через борт,

над карьером блёснами пламенея,

как огонь па шпаге, рыбак простёрт.

6

Коленом, бедром, заголённым плечом —

даёшь олимпийскую смену! —

само совершенство чеканит мячом,

удар тренирует о стену,

то шведкой закрутит, то щёчкой подаст...

Глаза опускает прохожий.

Боится, что выглядит как педераст

нормальный мертвец под рогожей.

* * *

1

Гори, зияй, забот не зная,

самодостаточная боль,

сердечная и головная.

Сквозная. Для контроля, что ль?

Сквозь несрастающихся тканей

неприкровенное очко

прошло немало мирозданий.

Чернила, что ли, предпочло?

2

Стихотворенье мальчуковое,

его фасон, и сам размер,

и этот воротник подковою —

кричат, что автор — пионер.

Печаль девчачья пионеркою

раз в раздевалке подошла

и отсосала всю энергию

за два крыла, за два крыла.