Читаем Виза полностью

Ты царь: живи один.

Словарь, где слово от словца

другим отделено,

но одиночество творца

сливается в одно...

Творец наш страшно одинок,

о нём подумай, царь,

когда вотще звонит звонок

и не подходит тварь.

* * *

Чёрное небо стоит над Москвой.

Тянется дым из трубы.

Мне ли, как фабрике полуживой,

плату просить за труды?

Сам себе жертвенник, сам себе жрец

перлами речи родной

заворожённый ныряльщик и жнец

плевел, посеянных мной, —

я воскурю, воскурю фимиам,

я принесу-вознесу

жертву-хвалу, как валам, временам

в море, как соснам в лесу.

Залпы утиных и прочих охот

не повредят соловью.

Сам себе поп, сумасшедший приход

времени благословлю...

Это из детства прилив дурноты,

дяденек пьяных галдёж,

тётенек глупых расспросы — кем ты

станешь, когда подрастёшь?

Дымом обратным из неба Москвы,

снегом на Крымском мосту,

влажным клубком табака и травы

стану, когда подрасту.

За ухом зверя из моря треплю,

зверь мой, кровиночка, век;

мнимою близостью хвастать люблю,

маленький я человек.

Дымом до ветхозаветных ноздрей,

новозаветных ушей

словом дойти, заостриться острей

смерти при жизни умей.

(6 января 1997)

Евангелие

1

...свидетельствует о Мне Отец, пославший Меня.

Иоан. 8

Кто рос и серебро на ус

наматывал в пути,

тот золота приятный груз

губою ощути.

Попробуй золото на вкус,

кто в тридцать смог найти,

как и Господь наш Иисус,

пославшего почти.

2

Ангел же сказал ему: не бойся…

Лук. 1

Иосиф Бродский умер,

стихи на Рождество

теперь слагает Кушнер,

как может, за него.

На третью годовщину

сложу и я стихи.

Младенца и мужчину

не бойтесь, пастухи.

(Январь 1999)

* * *

Каждое утро Господне

кто-то стирает с доски,

кто-то до блеска сегодня

мне прочищает мозги,

чтоб не осталось пылинки

там от вчерашнего дня,

буковки или картинки...

Кто-то ревнует меня.

Жизнь

Теснее, и проще, и строже

мужчины общаются с ней.

Как с женщиной, Господи Боже!

А я не желаю тесней.

Мне кажется, тесно и строго

и так уже в доме моём,

как будто под Господа Бога

часть зданья сдаётся внаём.

И жизнь для меня — прихожанка,

Мария, что в прошлом грешна,

а ныне — твердыня, жестянка,

гражданка, чужая жена.

* * *

Ты тёмная личность.

Мне нравишься ты

за академичность

своей темноты.

В тебе ни просвета.

Лишь ровный огонь

обратного цвета.

Лишь уголь нагой.

И твой заполярный

я вижу кошмар

как непопулярный,

но истинный дар.

* * *

Не меняется от перемены мест,

но не сумма, нет,

а сума и крест, необъятный крест,

перемётный свет.

Ненагляден день, безоружна ночь,

а сума пуста,

и с крестом не может никто помочь,

окромя Христа.

* * *

Заклинаю всё громче,

не стесняюсь при всех,

отпусти меня, Отче,

ибо я — это грех.

Различаю всё чётче

серебрящийся смех,

не смеши меня, Отче,

не вводи меня в грех.

* * *

Мальчик слабохарактерный,

молодой человек

с незажившей царапиной,

я прикладывал снег,

падал снег, я прикладывал,

и покорством своим

я покойников радовал,

досаждая живым.

* * *

Всё сложнее, а эхо всё проще,

проще, будто бы сойка поёт,

отвечает, выводит из рощи,

это эхо, а эхо не врёт.

Что нам жизни и смерти чужие?

Не пора ли глаза утереть.

Что — Россия? Мы сами большие.

Нам самим предстоит умереть.

23.3.99

Двадцать третьего третьего

девяносто девятого.

Не загадывай впредь его,

ибо беден загад его.

Ибо царствен закат его,

несмотря на столетье

и коллапс тридевятого,

как желание третье.

Стихотворения,

не вошедшие в сборники

* * *

Дай поцелую, дай руки дотронусь

через века.

Невероятно важная подробность

твоя рука.

У выпускницы ямочки играют,

и желваки

по скулам, как лады, перебирают

выпускники.

Ты смелая была и не ломака.

Через века

мне ножницы, и камень, и бумага

твоя рука.

Народная драма

К Ивану-да-Марье я третьим примкну

последней любовью заняться.

Безносая смотрит, прилипнув к окну,

но не на чем ей удержаться.

С Иваном-да-Марьей, а больше ни с кем.

Утихни, хиппарь-колокольчик.

И глух, наедаясь любовью, и нем,

Иван отступить не захочет.

И Марья к иконам глаза отведёт,

но третьего чревом признает,

простые слова для Ивана найдёт,

и смерти дурак уступает.

Любви пересол проберёт по спине:

не ветром склонённая Марья —

докуда коса дорастает ко мне...

Настенный сорву календарь я —

всё кончено!.. Сельский захлопает клуб

и фабрики цех трикотажный.

Вот так же и мы на убой и на сруб, —

С любовью подумает каждый.

Вина

С каждой станции вина мне кивала

и цветы, как на могилы, бросала,

назидательней иного кимвала

пятаками, как из гроба, бряцала.

С каждой станции оранжевой ветки

самодвижущегося лабиринта,

самоцветы и гранит пятилетки

разменявшего на кафель обидно.

Так проходит колебанье состава,

Когановича хозяйственный подвиг,

Ногина святого сводника слава,

тряхомундия транзита проходит.

Чем ты хочешь напугать меня, дура?

Ты — Вина и занимала за Болью.

Провалившаяся кандидатура

эскалатора, что движим любовью.

Я сморгну легко видение морга,

уступлю моей принцессе ступеньку,

ждать велю на стороне Военторга

и продам, как в старину, за копейку.

(1996)

* * *

на окраине на окраине

где в овраге цвела сирень

и у девочек как при барине

трепетала в аллее тень

и у мальчиков как при Бунине

вышиваньем пятнала грудь

тень берёзы седой игуменьи