Читаем Виза полностью

И зеркальная вывеска «завтрак-ночлег»,

и хозяина вежливый стук,

и горящий ночник, как он утром поблек,

одеяла узорный лоскут.

Не стучи, не тревожь, мы не спим однова.

Как рукой удержать жернова?

Я пишу на обложке буклета слова,

а она как волна, как трава, —

перемелется всё, перемолотый сор

отклубится и ляжет под пресс.

Как две капли ни с чем не сравнимый узор

через шёлковый вспыхнет разрез.

(1995)

Silk Cut— «Шёлковый разрез» (англ.), популярная в Британии марка сигарет

Памяти Сергея Новикова

Все слова, что я знал, — я уже произнёс.

Нечем крыть этот гроб-пуховик.

А душа сколько раз уходила вразнос,

столько раз возвращалась. Привык.

В общем, Царствие, брат, и Небесное, брат.

Причастись необманной любви.

Слышишь, вечную жизнь православный обряд

обещает? — на слове лови.

Слышишь, вечную память пропел-посулил

на три голоса хор в алтаре

тем, кто ночь продержался за свой инсулин

и смертельно устал на заре?

Потерпеть, до поры не накладывать рук,

не смежать лиловеющих век —

и широкие связи откроются вдруг,

на Ваганьковском свой человек.

В твёрдый цент переводишь свой ломаный грош,

а выходит — бессмысленный труд.

Ведь могильщики тоже не звери, чего ж,

понимают, по курсу берут.

Ты пришёл по весне и уходишь весной,

ты в иных повстречаешь краях

и со строчной отца, и Отца с прописной.

Ты навеки застрял в сыновьях.

Вам не скучно втроём, и на гробе твоём,

чтобы в грех не вводить нищету,

обломаю гвоздики — известный приём.

И нечётную розу зачту.

(1995)

* * *

жене

Долетит мой ковёр-самолёт

из заморских краев корабельных,

и отечества зад наперёд —

как накатит, аж слёзы на бельмах.

И, с таможней разделавшись враз,

рядом с девицей встану красавой:

— Всё как в песне сложилось у нас.

Песне Галича. Помнишь? Той самой.

Мать-Россия, кукушка, ку-ку!

Я очищен твоим снегопадом.

Шапки нету, но ключ по замку.

Вызывайте нарколога на дом!

Уж меня хоронили дружки,

но известно крещёному люду,

что игольные ушки узки,

а зоилу трудней, чем верблюду.

На-кась выкуси, всякая гнусь!

Я обветренным дядей бывалым

как ни в чём не бывало вернусь

и пройдусь по знакомым бульварам.

Вот Охотный бахвалится ряд,

вот скрипит и косится Каретный,

и не верит слезам, говорят,

ни на грош этот город конкретный.

Тот и царь, чьи коровы тучней.

Что сказать? Стало больше престижу.

Как бы этак назвать поточней,

но не грубо? — А так: НЕНАВИЖУ

загулявшее это хамьё,

эту псарню под вывеской «Ройял».

Так устроено сердце моё,

и не я моё сердце устроил.

Но ништо, проживём и при них,

как при Лёне, при Мише, при Грише.

И порукою — этот вот стих,

только что продиктованный свыше.

И ещё. Как наследный москвич

(гол мой зад, но античен мой перед),

клевету отвергаю: опричь

слёз она ничему и не верит.

Вот моя расписная слеза.

Это, знаешь, как зёрнышко риса.

Кто я был? Корабельная крыса.

Я вернулся. Прости меня за...

(1995)

Музыка

Нас тихо сживает со света

и ласково сводит с ума

покладистых — музыка эта,

строптивых — музыка сама.

Ну чем, как не этим, в Париже

заняться — сгореть изнутри?

Цыганское «по-го-во-ри же»

вот так по слогам повтори.

И произнесённое трижды

на север, на ветер, навзрыд —

оно не обманет. Поди ж ты,

горит. Как солома горит!

Поехали, сено-солома,

листва на бульварном кольце...

И запахом мяса сырого

дымок отзовётся в конце.

А музычка ахнет гитаркой,

пускаясь наперегонки,

слабея и делаясь яркой,

как в поле ночном огоньки.

(1995)

* * *

Я прошёл, как проходит в метро

человек без лица, но с поклажей,

по стране Левитана пейзажей

и советского информбюро.

Я прошёл, как в музее каком,

ничего не подвинул, не тронул,

я отдал своё семя как донор

и с потомством своим не знаком.

Я прошёл все слова словаря,

все предлоги и местоименья,

что достались мне вместо именья,

воя черни и ласки царя.

Как слепого ведёт поводырь,

провела меня рифма-богиня: —

Что ты, милый, какая пустыня?

Ты бы видел — обычный пустырь.

Ухватившись за юбку её,

доверяя единому слуху,

я провёл за собой потаскуху

рифму, ложь во спасенье моё...

(1996)

Травиата

1

Я помню, я стоял перед окном

тяжёлого шестого отделенья

и видел парк — не парк, а так, в одном

порядке как бы правильном деревья.

Я видел жизнь на много лет вперёд:

как мечется она, себя не зная,

как чаевые, кланяясь, берёт.

Как в ящике музыка заказная

сверкает всеми кнопками, игла

у чёрного шиповника-винила,

поглаживая, стебель напрягла и выпила;

как в ящик обронила

иглою обескровленный бутон

нехитрая механика, защёлкав,

как на осколки разлетелся он,

когда-то сотворенный из осколков.

Вот эроса и голоса цена.

Я знал её, но думал, это фата-

моргана, странный сон, галлюцина-

ция, я думал — виновата

больница, парк не парк в окне моём,

разросшаяся дырочка укола,

таблицы Менделеева приём

трехразовый, намёка никакого

на жизнь мою на много лет вперёд

я не нашёл. И вот она, голуба,

поёт и улыбается беззубо

и чаевые, кланяясь, берёт.

2

Я вымучил естественное слово,

я научился к тридцати годам

дыханью помещения жилого,

которое потомку передам:

вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»

с каннабисом от слова «небеса»,

и плоть мою вдохни, в неё зашито

виденье гробовое: с колеса