Читаем Виза полностью

Кондуктор, кондуктор,

ещё я платить маловат,

ты вроде не доктор,

на что тебе белый халат?

Ты вроде апостол,

уважь, на коленях молю,

целуя компостер,

последнюю волю мою:

сыщи адресата

стихов моих — там, в глубине

Нескушного сада,

найди её, беженцу, мне.

Я выучил русский

за то, что он самый простой,

как стан её — узкий,

как зуб золотой — золотой.

Дантиста ошибкой,

нестрашной ошибкой, поверь,

туземной улыбкой,

на экспорт ушедшей теперь

(коронка на царство,

в кругу белоснежных подруг

алхимика астра,

садовника сладкий испуг),

улыбкой последней

Нескушного сада зажги

эпитет столетний

и солнце во рту сбереги.

* * *

Это тоже пройдёт, но сначала проймёт,

но сперва обожжёт до кости,

много времени это у нас не займёт

между первым-последним «прости».

Это будет играть после нас, не простив,

но забыв и ногой растерев,

принимая придуманный нами мотив

за напев, погребальный напев.

* * *

A. W.

1

Где ты теперь и кто целует пальцы?

и как? и где?

Не удивлюсь, коль это впрямь малайцы.

Они везде.

А ты везде, где это только можно,

не зная, что

такие пальцы целовать несложно.

Так где и кто?

2

Государыня, просто сударыня,

просто дура, набитая всем,

начиная с теорий от Дарвина —

до идей посетить Вифлеем.

Просто женщина, с ветром повенчана,

и законно гуляет жених

в голове и поёт, деревенщина,

ей о ценностях чисто иных.

* * *

Науки школьные безбожные,

уроки физики и химии

всем сердцем отвергал, всей кожею

и этим искупил грехи мои.

Да, это я лишил сокровища

за сценой актового зала

девятиклассницу за то ещё,

что в пятом мне не подсказала.

Но нет любви без этой малости,

без обоюдной в общем муки,

как нет религии без жалости

и без жестокости науки.

Считалочка

на исходе двадцатого века

вижу зверя в мужчине любом

вижу в женщине нечеловека

словно босха листаю альбом

беспощадную оптику психа

эти глазоньки полные льда

ты боялась примерить трусиха

но отныне ты то-же боль-на

* * *

Небо и поле, поле и небо.

Редко когда озерцо

или полоска несжатого хлеба

и ветерка озорство.

Поле, которого плуг не касался,

Конь не валялся гнедой.

Небо, которого я опасался

и прикрывался тобой.

Институтка

По классу езды и осанки

ты кончила Смольный,

сокрытый от смертных с Лубянки,

надомный, подпольный.

Какие-то, чую, мамзели

тебя обучали

искусству сходить с карусели

без тени печали.

* * *

Быть на болоте куликом,

нормальным Лотом,

быть поглощённым целиком

родным болотом.

Повсюду гомики, а Лот

живёт с женою;

спасает фауну болот,

подобно Ною.

Сей мир блатной восстал из блат

и прочих топей,

он отпечатан через зад

с пиратских копий,

но не хулит — хвалит кулик

и этот оттиск.

Ответ Сусанина велик,

что рай болотист.

* * *

Ну-ка взойди, пионерская зорька,

старый любовник зовёт.

И хорошенько меня опозорь-ка

за пионерский залёт.

Выпили красного граммов по триста —

и развезло, как котят.

Но обрывается речь методиста.

Что там за птицы летят?

Плыл, как во сне, над непьющей дружиной

вдаль журавлиный ли клин,

плыл, как понятие «сон», растяжимый,

стан лебединый ли, блин...

Птицы летели, как весть неотсюда

и не о красном вине.

И методист Малофеев, иуда,

бога почуял во мне.

Это

l

это не гром прогремевший

это мой рот изблевавший

всё что он пивший и евший

и целовавший

это не дикий и леший

это культурный но павший

до дому не дотерпевший

всё протрепавший

2

это всё благородная боль

но животная

как для рыбы земная юдоль

только водная

это всё настоящий обман

но искусственный

как для устрицы бурный роман

только с устрицей

* * *

Я б воспел укладчицы волосок,

волос упаковщицы № 3,

что в коробке к сладкому так присох,

что не сразу весь его оторви.

Шоколад прилип к нему, мармелад.

Брошу его в пепельницу, сожгу.

Отправляйся, грязный очёсок, в ад,

там ищи хозяйки своей башку.

* * *

Сила есть, а ума мне не нужно.

Биржевик промышляет умом.

А моя заключается служба

в сумасбродстве, напротив, самом.

Высоко это раньше ценилось,

но отмстил неразумным Гайдар.

А теперь всё опять изменилось

и пора отвечать за хазар.

Осень

Пора золотая, я тоже

бываю порой золотым.

И каждого слова дороже

идущее следом за ним.

Строка на глазах дорожает,

как солнечный луч в сентябре,

и, кажется, воображает,

что купит пощаду себе.

* * *

Учись естественности фразы

у леса русского, братан,

пока тиран куёт указы.

Храни тебя твой Мандельштам.

Валы ревучи, грозны тучи,

и люди тоже таковы.

Но нет во всей вселенной круче,

чем царскосельские, братвы.

* * *

медикаменты комедианты

белый товар

клейкие ленты атласные банты

чёрный отвар

скачет мазурка или мензурка

пляшет в руке

дни пролетели так быстро так юрко

словно в зверьке

Вечность

Вечность вьётся виноградом

между стен,

где-то там, но где-то рядом

между тем.

Вроде западное что-то,

не про нас,

не лоза у нас — болота,

непролаз.

Но уже из наших кто-то

там пролез,

будто на обои фото

энский лес.

* * *

а за всем за этим стоит работа

до седьмого чуть не сказал

колена и торчит из-под пятницы не суббота

а само воскресенье мужского тлена

подо всем под этим течёт угрюмо

и струится чуть не сказал кровища

а на самом деле бежит без шума

за обшивку трюма вода водичка

Новому веку

Нетленное что-то, что больше,

воспой,соловейка,

ты пел о скончанье,

воспой же рождение века.

И пусть это будет нетленка,

а не однодневка,

и пусть это будет не клетка

и даже не ветка.

Поэту