Читаем Веридикт полностью

Меральда попыталась представить, каково это — искать утраченное чувство в кромешной мгле забытья, и что-то в ней с хрустом надломилось. Женщина долгие годы гонялась всего лишь за призраком той любви, которая раньше была её сутью, основой жизни, квинтэссенцией бытия. Да лучше бы идеограф вынул всё подчистую, чтобы она забыла, как дышать. Потому что любовь была её воздухом, потому что теперь она задыхалась, раздробленная, неполноценная, с огромной саднящей дырой в груди, вздымающейся по привычке. Ей словно показывали кусочек недостижимого счастья, глумливо одаривали бесплодными надеждами, изо дня в день. Разве могла она снова разглядеть Азесина за этой эфемерной мечтой? Полюбить хоть кого-нибудь, включая себя? А себя она точно возненавидела, поскольку умом осознавала: лекарь Бравиати и есть та недостающая половина, вырванный клок души, но упрямое сердце отказывается биться быстрее. Царедворцы приклеили к её имени издевательский статус вдовы, будто Сорфилии мало метаться в клетке с остатками фантомных чувств, гоняться за смутным шлейфом гармонии и неги, окружённых сплошной чудовищной пустотой.

«Суд не посчитал доказательства убедительными и приговорил Азесина к изгнанию. Королю такое решение не понравилось — зыбкие представления о тумане допускали, что убийца его дочери может остаться в живых, пусть и за пределами изученного мира. И воспользовался правом причастности, заменив гуманное наказание на передачу преступника в лаборатории фармации. Понятия не имею, что там с ним делали…»

Профессор занервничал. Девушка поймала тонкий резонанс лжи, похожий на колебания туго натянутой струны. Наверное, не хотел пугать Меральду жуткими подробностями, ведь результат работы генетиков она уже видела собственными глазами. Этого хватило, чтобы её чудесный ярко-розовый мир поблек. Зато теперь она поняла, зачем штатный лекарь гарнизона так рисковал, занимаясь незаконными абортами. Дети с нарушением генома принадлежали фармации, их изымали сразу после невнятного теста, а Бравиати просто не мог позволить живым человеческим существам корчиться в вечных муках, повторяя его кошмарный путь. Умереть, так и не родившись, стало тем единственным милосердием, которое он был в силах им подарить.

«Леди Сорфилии разрешили жить при дворе. Комиссариат знал, какие воспоминания у неё отняли, но пребывал в неведении относительно тех, что остались. Без тщательного надзора женщина могла стать опасной для короны. Брата лишили права наследования и отправили на учёбу в Миражийскую Школу. Поверь мне, правление Тобиэла Второго стало бы гораздо более мрачным временем, чем грядущая эпоха анархии и хаоса. В этом я полностью согласен с опекуном. Ещё непростительных два года я бесцельно фланировал по коридорам дворца и всё думал: а как Аптера сумела добраться до спальни Бравиати? Она была так слаба, что едва удерживала стакан. Даже если ей внезапно стало лучше, неужели никто не видел последнее маленькое путешествие принцессы? Её камеристка, стражники, горничные? На моей памяти глазницы окон никогда не закрывались и что же, именно в ту ночь все беспробудно спали? Но я наивно полагал, что не могу быть умнее взрослых, да и кто станет слушать ребёнка? А в пятнадцать решил пойти по стопам брата, выучиться и докопаться до правды на законных основаниях. Меня не взяли, я завалил тестирование. В каждом, на хрен, учебном заведении Мистолии, по всем долбаным специализациям я получил отказы. Как тебе история неудачника? Впечатляет, а?»

Студентка прикинула даты — Алесу двадцать шесть лет. Странно, что Фиола Роз, профессор криптографии, родила королю наследника, а всего через год сошлась с неизвестным сапожником. А не должно ли быть наоборот?

«Можешь не отвечать. Плевать. Тупой и ни на что не годный Алес Роз, довесок к высокородному брату, не заслуживал чьего-либо внимания. Слонялся без дела, подслушивая кулуарные разговоры. Играл в догонялки с уборщицами, невзначай подсекая закулисные встречи.