Мы как-то держались от ковида всё лето и осень, я засела дома и выходила к людям по минимуму, совестясь каждый раз, надевая маску даже в такси. И лосей косило, а тут – тростиночка. Вакцины нет как нет, что будет дальше – неизвестно. Гоша всё равно где-то шлялся, а что я ему – подхватит, пусть Бог спасает. Да хотелось же дать по шее, конечно, но любимой хотелось быть больше, чем усыновительницей. Я оставляла решение за ним.

Мы ждали вакцину, как светлого воскресения, как чуда, как на футболе ждут гола. Все вокруг нудили и пугали друг друга, а мы знали, что уколемся первыми, как только сможем. Какой-то паскудной ночью я молилась за ученых, текло море из глаз. Каждую ночь текло: вдруг ведь и правда помрет, как потом с Солнцем в небе погасшим жить. В декабре начали колоть в Москве, оставалось дождаться вакцину у нас.

Не дождались.

На солнцестояние веселый праздничный мальчик мой написал, что ему очень плохо, шпарит под сорок. Врач дошел спустя пару дней, перегруз, мест в ковидке не оказалось. Гоша писал мне раз в сутки, что он лежит и ничего не может делать. Что ему не хочется умирать.

Я всё равно поставила елку, но это я помню плохо. Записывала Гоше видео, где я нарядная и улыбаюсь, и желаю поправиться поскорее. Он отправлял в ответ привычный стикер с воздушнопоцелуйчатой летучей мышкой, но и стикер этот казался слабым и выцветшим, будто с того света привет.

Конечно, решила, что заразила я. И что всё кончено, и что если больше его не увижу, то прекращу существование одним из давно известных, как на подбор, малоприятных, способов.

Били куранты, а я выходила из-за стола, проверяла смартфон, видела тишину. Кто знает, может, прям ночью этой бессонной умер, маленький, белый, синий мой, и сердце твое больше не бьется, кукла моя человеком быть перестала. Пиши не пиши – всё без ответа. За столом тост, бутерброд, икра, огонек бело-синий, голубой, а жизни больше нет и никогда не будет, календарь вылинял цифрами, и новое будто умерло, толком и не успев родиться.

А ведь утро настало. И днем я получила сообщение: пережил, жив, да всё теперь переживет.

К третьему января Гоше стало получше. Как я смеялась и хохотала! Девятого приехала в гости, и мы разлеглись в постели. В холодильнике нашлись сыр косичкой, колбаса батоном, немного выпивки, мы лежали, и ели, и пили, не видывал мир счастливей людей, и Гошины собаки у наших ног были, анубисы большие и маленькие, брехливые. Гоша прогнал собак и аккуратно, выученным специально узлом, связал мне руки. Да не было же полнее счастья, не было.

Неделю спустя прислал фотокарточку: лохматый, смешной, линялая радуга на голове, усики над губой в растопырку, как у кота, за плечами какой-то зал. Как, что, когда? Да гуляли с Никитосом, еще седьмого. Сученыш мелкий даже не сразу соизволил со мной встретиться, как оклемался! А я и простила. Потому что куда без тебя, куда.

<p>Имитации</p>

Сказали б мешок риса вручную перебрать – почла бы за счастье, разве что твоя скука чадила б в процессе. Мне всё равно, что делать, лишь бы с тобой. Когда ты рядом, я готова красить траву, штукатурить небо. Звездочку запылившуюся полировать носовым платком.

Так что мне интересно сидеть рядом, когда ты играешь в приставку. Но ты ведь и не играешь, ты показываешь, как играешь. За девочку, за эльфийку с сиськами, вот меч у нее. И я немножко ревную к этому скопищу пикселей, оптически сложенных в округлости.

Даже чистая имитация выглядит плотнее, чем я, чем мы с тобой. Она – приукрашенная копия реальности, а мы – ее угасающий блик. Неуловимей несуществующего. Мы точно всё еще люди? Гордимся этим – от страха, от безысходности. Надеваем корону перед тем, как голову на плаху положить.

Эльфийка – понятно, но зачем гитаристу «Guitar Hero» дома – загадка.

– Хочешь, сыграю? Что хочешь?

И пальцами ловко по пластику грифа, тощая рыба, саламандра моя, цветной гребешок. Жалуешься потом, мордочку кривишь:

– Ну ты и выбрала… Роллинги, героинщики, мать их ети.

Дую на твои пальцы – длинные, тонкие. Джаггеру – всё хоть бы хны. Тебе же чужая эйфория всегда боком. Голову мне на колени – и смирно лежи. Так ты будешь моим, так ничего не случится.

Возня на маленькой кухне, семейный обед. Собакам – каша, кошке – корм, нам тоже что-то нашлось. Ревную к еде:

– Надя готовила, да?

Сам, говоришь. Ох, сам. Кружевные трусы косят с сушилки средь твоих разноцветных толстовок. Даже учитывая специфику предпочтений, размера хватило бы завязать под твоей грудью. Курица с гречкой – горчат. Обманы и умолчания вредят вкусовым свойствам пищи. А губам твоим – не вредят, пусть они и всегда сохнут. Ты пару лет как подсел на какой-то хитрый бальзам, пощипывающий ментолом. Купила себе такой же. Мало ли, разболеешься опять, так хоть призрачный твой двойничок на губах моих будет. Но и он возможен, только когда оригинал есть в мире. В полном твоем отсутствии от него бежишь, как от морока. С двойничком этим на губах теперь только самой в гроб. Когда будет позволено, вкус уж и забудется.