Если сесть напротив большого морского аквариума и долго в него смотреть, начнет казаться, что рыбы плывут по воздуху, прямо над тобой. Головокружительно яркие морские бабочки, будто адским чудищам раздали райские краски, галлюцинаторно порхают в вязком воздухе. Кадры сменяются как в безумном калейдоскопе, свет преломляется, часами рассматривай – и не надоест, картинка не повторится. Твои фотографии – морской аквариум, который всегда со мной.

<p>Часть третья</p><p>март 2021 – март 2022</p>

<p>Как в кино</p>

Гоша знает все фильмы на свете, поэтому мы никогда не смотрим кино. Он – пересматривает, показывает, я – внимаю, учусь.

Выбор на вечер – отдельный аттракцион. Гоша садится передо мной и задает вопросы. «Сложный или простой? Веселый или грустный? Язвительный или добрый?» В зависимости от ответов кинопланы могут свернуть к Трюффо, а могут и к Борату. Я восторженно охаю или смеюсь до всхрюкиваний. Гоша держит ноутбук и довольно блестит глазом. Иногда я начинаю дремать – и он негодует, но никогда не обижается всерьез. Когда мы смотрим кино, я кладу голову ему на грудь. Гоша гладит мое плечо.

«– А что это за парень?

– Он переводчик. И между прочим, он мой муж.

– Кто?

– Муж».

Ноутбук шатается на коленках у Гоши, нас разбирает одним нервным смешком на двоих. Сложный, грустный, добрый. На экране – «Мне двадцать лет». В конце фильма отец-солдат приходит к герою. Ему двадцать три, отцу двадцать один. Отец ему жизнь подарил. А бывает, и смерть дарят. Вот о чем бы Гоша говорил со своим? «Спасибо, что принимал героин, папочка! Живу больным, умру молодым и красивым!»

Штука в том, что и благодарить – было за что. На фотографиях отец Гоши напоминает камень магнитной породы. Весь почерневший, будто покрытый нагаром, но сохранивший свойства притяжения. Он долгое время прожил в Грозном, и, возможно, там и родился. Когда Гоша не бреется и носит обычную мужскую прическу, на ростовских улицах ему кричат: «Салам алейкум, брат!». Мордочка у него – семитская, прехорошенькая.

Историю с простреленными коленями Гоша расскажет моим родителям при знакомстве. Тогда же скептически цокнет в ответ на святую семейную байку про голод в тридцатые на Кубани. Моя прабабка видела: у соседки на бочке стояла отрезанная голова дочери, всё еще с косичками. Прабабка своими глазами видела, живописала моей маленькой маме, а Гоша: «Ну да, ну да, расскажите мне». А родители всё равно его полюбят. Потому что ласковый мальчик: маму при встрече – обнимет, разинет рот от всей души на армейские байки отца. И будет всё как в кино об одноэтажной Америке. Счастливая дружная семья, пригород, кудлатая собака лает на велосипедиста, смешные плюшевые облака несутся по небу.

<p>Волна</p>

Такие мы были хорошие дети влюбленные, безо всякой возможности повзрослеть. До того, как вскрылась правда про жену, еще можно было не думать, в любви своей – как на солнышке загорать. Сказать, что чувствуешь себя плохо, но пренебречь подробностями о вызванной скорой. Помер бы – ну и что, будущего и так не было. А я уж как-то выберусь, разберусь. Всё равно ведь не знаю всего. Как узнаю – уйду.

Но я осталась, мы праздновали, как могли, несколько месяцев, врастали друг в друга всё глубже и глубже. Страсть будто села на бревнышко у ручья, глядела в бегущую воду, разделась, вошла в нее, нежностью стала. Когда мы рядом, всегда друг друга касаемся, будто можно натрогаться впрок.

Гоша болтает сам не знает что. Что поженимся, что уедем еще дальше на юг. Где там зимы почти нет, в Сочи? Значит, в Сочи. Что в Крыму вроде как есть серферы-дикари, и надо к ним: скользить по лезвиям волн, почти что лететь. Я молча киваю в ответ, но Господи. В первый же день на серфе его продует в мокрой футболке, и он сляжет, а я буду бегать вокруг, лечить. Новая медсестра. Да что там, пустое всё. «Поженимся, уедем. На серфе ты всех сделаешь». «Какие у нас были бы детки красивые все-таки» – не моя реплика, но, разумеется, да. Очень красивые, слишком красивые, чтобы выносить грубые материи бытия. Этого я вслух не скажу.

Вроде как ловкие врачи уже научились выбирать сперматозоиды без генетических болячек. Смотрят их всех, головастиков, ищут среди жидкости человека. Взболтать, но не смешивать, предположим, да. Захотеть, накопить, всё сделать. К младенцу прилагается вечно больной муж. Не семья, а жертвоприношение.

Нежность моя тоскливая. Будто за три моря любимый прислал цветы – а лепестки уж тронули дряблые морщинки, сквозь жизнь уж лыбится мумия.

Шаг вперед – только шаг в смерть, и поэтому зависаешь, занеся ногу, никуда не идешь. Седлаешь настоящее, как лихую морскую волну. И в бешеном восторге несешься в пропасть.

<p>Цугцванг</p>

Цугцванг – это как стрекоза залаяла. Звук слова несет его смысл.