Мы замираем на секунду, делаем вдох и смеемся. Смеемся всему, как нечаянной шутке, сотрясая легкие, впуская и пропуская всё на свете. Предметы возвращаются в комнату, у нас вроде как снова появляются тела, а люблю я тебя так, что всё сказанное выше – лишь многословные глупости. Но что толку роптать на несовершенство кодировки, когда впору воздать должное непостижимости замысла. Что там на тебе надето? Женское платье, скафандр, плюшевый костюм зайца, сковородка на затылке? Насколько же это мелкие частности, стоят ли они вообще упоминания.

А вот и фиолетовый лаковый тренч на голый торс, мини, гольфы чуть прикрывают коленки. Длинные руки распяты, лохматая голова свесилась вниз, чей ты спаситель, да только мой. И по тонкому мохнатому бедру я вожу пальцами, и не верю своему счастью, и не бывает так, не может быть долго. Эх, все косы твои, все бантики. Мое вынутое, истекающее, раненое сердце. Слишком плотный мир, чтобы наша любовь могла жить. Но теперь у нее – другая прописка, и вопрос перешел в ту плоскость, в которой решения не нужны, абсолютно всё понятно и так.

<p>Метаморфозы</p>

Ясходу могу вспомнить с десяток его причесок. Четыре были при мне, остальные – на фотографиях, которые я бесконечно разглядывала.

Моя трогательная привычка: чуть заскучаешь, начнешь кукситься, – и листаешь любимые карточки. Пышное, как сахарная вата, каре, слева от пробора – розовое, справа – голубое, как глазок на крыльях неведомой бабочки. Склоненная набок блондинистая голова, ангел мой грустный с грешком в глазах. Короткие алые волосы торчком, мальчик-огонек привалился на подушку и искрит, не вставая с дивана. Задорный зеленый чубец, бежевый тренч, небритый подбородок. Щурится так, будто курит, – но, разумеется, нет.

Ко мне в руки Гоша попал черно-беленький, но платина быстро вымылась в желтый, и любимый мой мальчик носил волосы цвета имперки. Черная половина волос сочеталась с бездонностью зрачков, желтая – с бесцветными ресницами и летней, загорелой кожей. Целуешь одного мальчика – а чувство, будто сразу двух. И неизвестно, какой из них любимей и краше.

Впрочем, великолепие это чего-то стоило. Иногда обедов, потому что все деньги спущены на покраску волос. Иногда и здоровья: выпорхнул как-то из подъезда, окликнули, били ногами, вытекла губа. Так и косит едва заметный шрам, будто лицо твое, самого тебя пытались перечеркнуть. Ан нет, не вышло, и в этот самый шрам я лично целовала тебя три тысячи раз.

Что удалось, так это припугнуть, – и теперь для тебя немыслимо появиться с непокрытой головой на улице. Ты словно маленькая покорная мусульманочка, а вся твоя красота достается только законному владельцу, мне. Не знаю, на каких законах основано мое владение, нарушающее законы людские. Закон искусства – божий закон, и он, разумеется, выше всей этой бюрократической шелухи.

Каждый раз, когда ты снимал кепочку, в груди становилось пусто. Пока твои волосы падали на плечи, в мое тело приходила микро-смерть, сердечко не билось, кровь стыла. Будто от вспышки сверхвысокой температуры, кровь обращалась в газ, и мое легкое-легкое тело парило где-то под потолком.

Как-то в середине мая я торчала у себя в пригороде, готовясь выбраться к тебе в город на выходных. Ты весь вечер не находил себе места, корежило изнутри. Я знаю это твое чувство: тебя будто придавило страшной хронической болячкой, общей неустроенностью, самим собой, и ты не можешь скинуть это с груди; и думаешь: раз уж избавление невозможно, не прекратить ли всё вовсе. В такие моменты я рядом, но что я могу сделать? Я приучила тебя звонить в телефон доверия, когда совсем плохо. Я просила тебя вести дневники, чтобы ты знал, что это удушье – не навсегда. До дневников дело так и не дошло, но ты звонил, и специалисты на линии тебя немного приводили в чувство.

После очередного разговора ты спросил, можно ли приехать ко мне прямо сейчас; дело клонилось к полуночи. Ты возник на пороге, какой-то стеклянный. Я поцеловала тебя, чуть отстранилась, чтобы разглядеть как следует. Ты виновато улыбнулся и стащил с головы кепочку. Голова была голая: череп, а не голова. Тут и там – на лбу, на макушке, затылке – застыли тонкие красные корочки. «Я побрился наголо», – зачем-то объяснил. «Ты любишь меня теперь?» – не вынес и секунды, спросил.

Я сказала ему, что он всё равно самый красивый, и теперь на лице – одни глаза, а глаза у него – самое лучшее. Отерла красные подтеки с черепа, повела кормить.

Гоша больше не отращивал длинных волос; со временем на голове появилась аккуратная стрижка. Темно-русый он был не хуже, просто – другой.

Может, все эти метаморфозы и переодевания были попыткой прожить несколько жизней, раз уж одна-единственная была по заранее известному сценарию короткой. А может, и маскировкой, чтобы затеряться в толпе, задурить смерть.

И вот, где-то за год до неизбежного, он прекратил прятаться, раскрыл карты. Смирился с тем, что он физически скоро станет частью земли, снял серьги, остриг и не красил волосы.