Ты бы им спел, ты бы им, ты бы. Но мы идем дальше по набережной. Подруга оставила мне ключи, чтобы я кормила ее кошку. Едва щелкает замок, мы с Гошей бросаемся друг на друга – без слова, без вздоха. Кошка смотрит на нас, не мигая; такие мы сволочи.

– Место для инвалидов! Присаживайтесь!

Голенький, голенький, мой. Самое лучшее место на свете, просто умереть от счастья можно.

<p>Как она умирала</p>

В день, когда Гоша поцеловал меня в первый раз, он рассказал мне, как умирала его мама, высокая, еще молодая женщина.

Она работала на кассе в «Пятерочке»; уже здесь, в Ростове. Смены длились вечно и приходилось таскать тяжелое. У нее много лет страшно болела спина, за душой ныли три неудачных брака, но она всё еше была красива. За ней и в последние годы кто-то приударял, да как нет.

…Она упала с инсультом, приехала скорая, долгая предгробовая неделя в больнице. Врач позвонил Гоше и сказал будто c сухой усмешкой: «Всё. Умерла». Гоша запомнил, как их собака Даша выла на пустую мамину постель. Он прогонял ее, а она всё выла, выла.

Хоронить решили на родине, везли под Воронеж. От месяца в формалине мама была уже не совсем мама.

После похорон в голове осталась только церковная дурнота, свечной дух поплыл в легкие, так и кружился в них кольцами.

Уже на кладбище одна из Гошиных теток повисла у него на предплечье, сказала:

– Вон там, чуть левее, лежит твой отец.

Могилу отца Гоша искать не стал.

Так и не понял, как прожил весну. Не выходил из дома, выкрасил волосы в синий, смотрел мультфильмы целыми днями.

Я сжала его руку покрепче, мы помолчали. А потом между нами будто лопнул невидимый шар; мы говорили о пустяках и смеялись.

Он решил прочитать вслух свой любимый рассказ про лесную соню, и мы, разморенные, уселись на траве в тени. Герой ушел жить в лес, нашел там чей-то оставленный дом и завел себе ручного грызуна. Было им хорошо и уютно, огонь трещал в печке, снег падал за окном. Весной соня пропала, но герой ее ждал, ждал.

– Она и вернулась потом, но уже не в книжке. Мама мне так объясняла, – Гоша чуть приподнял уголки губ.

Мы еще помолчали, сплетая пальцы. В книжках расскажут, да как же.

<p>Человек без легких</p>

Как-то, мечтая о Гоше, я пыталась вспомнить, с какой стороны у него шрам на спине, – и не смогла. Когда мы в следующий раз оказались в постели, я проверила – и охнула: обе его лопатки были перечеркнуты чуть впалыми, давно затянувшимися надрезами. Так тебя вскрывали, как мясник поросенка, мальчик мой.

– А еще смотри, вот тут, на локте; это я просто упал.

И звонкий смешок. Ну и как тебя не любить?

Под ребрами – шрам от кислородной трубки, размером с пятирублевку. Китайский карпик шлепает губами на рукаве с недобитым фоном, пошлейшая розочка распускается на правой кисти. Идеально круглая родинка темнеет на внутренней поверхности левой ягодицы. Впору рисовать карту для прогулок в поисках артефактов. Столько ослепительных сокровищ, недоделок, маячков. Каждый из них воспет, по заслугам расцелован.

Некроз пошел в восемнадцать лет, пришлось оттяпать кусок левого легкого. Лет через пять всё повторилось справа. Тяжелые твои легкие, судьбина твоя нелегкая. Нагрузку берет на себя сердечко, тук-тук, тук-тук, колошматит без продыху, как у здоровых при беге. Только ты уже час лежишь в моих объятьях, а оно всё… Страшно прислониться ухом к твоей груди: всё суета крови, да куда же твое сердце спешит, голову очертя, не поймаешь, не догонишь, ну, запнется, что делать будем? Разве успокоишь его? Но вот полюбить-то можно.

Нездешний твой свет заложен анатомически. Лирика – продолжение физики, ее отражение. Сердце бьет обратный отсчет; бьет твое сердце – меня, а убьет – тебя. Но то когда еще будет. А сейчас мы лежим на траве, в солнечных мурашках, близко-близко, и в высоком небе летит птица, и если смотреть на нее достаточно долго, то поймаешь в животе холодок восторга, будто сам рассекаешь небо пополам.

<p>Фокусы</p>

Перед нами на поводке – пушистое рыжее облако.

– Песя-угнетатель! – комментирует Гоша с интонацией почтительного утю-тю.

– Почему угнетатель?

– Гнетуще прекрасен!

Длинные Гошины руки взметнулись ввысь. Ажитация! Экспрессия! Ух!

Шпиц оборачивается на нас с подобьем собачьей улыбки, немного пружинит в позвоночнике, встает на передние лапы, делает несколько шажков. Снова опускается на четвереньки, поворачивает мордашку, смотрите, мол, как могу. Стойка на руках! Мы в обмороке.

Но Гоша проигрывать животному не намерен:

– Придумай два трехзначных числа.

– Пусть будут триста пятнадцать и пятьсот тридцать шесть.

Гоша подвис на несколько секунд, затем выдал:

– Если сложить их, будет восемьсот пятьдесят один!

Малодушно ринулась за смартфоном. Да, всё так. Пробежались раз пять, и каждый раз – всё верно.

– Молодой человек, у вас ЭВМ в голове?

– У меня ты в голове.

– Сомневаюсь. Я-то считать не умею.