В Ростове нет метро, и люди приходят толпиться в ТЦ. Принято наряжаться, чтобы оценивающе смотреть друг на друга. Две армяночки в струящемся белом, крупные золотые серьги, глянцевая смоль ресниц, ах, лето красное. Молодая мать, прозрачнокожая, розовая, пышущая; в слинге, как сморщенный бутон, квакает ртом младенец. Родился – привыкай к шопингу, халявить некогда. Заспанный папаша катит сзади коляску; она напоминает плавностью линий дорогой авто. Подростки ходят стайками; наверное, потому что у них всегда тайны, тайники, лихие разбойничьи нычки. Где тот момент, когда цыпленок превращается в курицу? Вот-вот, я снова об этом. Какие-то просто взрослые люди, по-южному нарядные женщины в цветных гипюровых платьях и на каблуках. Гипюр плотен, да и цвета в тренде, вот только моргни – и всё это безнадежно устареет и потащит своих хозяек за собой. Ну, толпа. Я так устала ходить с вами и на вас глазеть. Не лучше ли бросить взгляд поверх, где-то же должен быть обещанный горизонт.

Высоко-высоко, под самыми потолочными лампами, маячат розовые кошачьи уши. Да ну. Густые русые волосы ниже плеч, копна волной. Глазища – темные, огромные; их взгляд неотрывен. В будущем, которое сейчас невозможно и вообразить, я буду встречать такой же на солдатских шевронах. Но пока я не узнаю́ в нем икону; я смотрю дольше всяких приличий, я сама не понимаю, что делаю. Вдруг вечность подернулась рябью, читаю по глазам как по слогам: «За-бе-ри ме-ня», беззвучная мольба. Ее я не выдерживаю, взгляд скользит вниз. Смешная цветная одежда, безумные пятна, зеленые, рыжие, желтые. Левая рука пристегнута к девочке в голубом парике, правая – к девочке в красном, меховые наручники. Обе они едва достают парню до груди. Это, значит, развлечение такое: ходить вместе, чтобы все смотрели. В кошачьих ушах, в париках. Да, это, должно быть, весело. Только парень снова ловит мой взгляд, и всё происходит очень медленно, долго, и вот, сверкнуло напоследок. Мальвины несутся вперед неутомимо, с гиканьем, с гаканьем, уводят тебя.

Муж гундит: «Вот это уроды…», невозможно быть такими, и я малодушно: угу, ага, только отвянь. Радостный холодок в сердце, какой бывает, если, случайно взглянув на небо, встретишь двойную радугу. Разуть бы глаза, чтоб заметить все чудеса, все фокусы, которые приготовил для нас веселый Господь, а то вечно не видим, всё пропускаем. Глаза в землю, да и самим недолго. Но всегда ведь мучительно жалко, когда Солнце скрывается за горизонтом, оп, на прощанье мигнул пылающий бочок, было и нет. И я, может, неделю целую думаю, что было бы, если бы я и правда тебя увела, забрала, поймала б сачком солнечный зайчик, чтобы любоваться им потом, в темноте, оставить его себе навсегда. И – как всегда, незаметно, – в какой-то момент я думаю об этом в последний раз.

…Но ведь дважды в одну воронку еще как попадает – и когда-то потом я увижу на комоде у тебя в комнате розовые кошачьи уши. Жизнь тянет носок за балетной стойкой, подражает искусству, в пуантах мозоль на мозоли. И где-то наверняка существует реальность, в которой я так и не узнала, что будет, если я тебя уведу, заберу. Реальность, в которой я думаю о возможности этого в последний раз, – и сама не замечаю, как этот последний раз происходит. Реальность, в которой ты растворяешься, будто бы тебя и нет, жизнь ногу сломала, сидит, насупившись, в гипсе, затеи все свои бросила, позабыла. Вяжет крючком? Кто ее разберет. Но все-таки, даже после всего, чему еще предстоит случиться, после страшных дней и тяжелых ночей, невыносимых недель, с дверей слетевших петель, тайфуна, урагана, водящего за нос тумана, кромешной брехни и чудовищной правды, после всего, после всего, что будет, – я так счастлива видеть на комоде в твоей комнате эти нелепые, вздорные кошачьи уши, которые ты нес на голове под потолком дурацкого торгового центра, и уже только этим сердце мое уронил.

Спору нет, глупейшая затея: ловить солнечный зайчик, чтобы его сохранить. Но ведь обреченное, равнодушное бездействие меня бы убило.

Момент, когда я подумаю о тебе действительно в последний раз, очень далек; возможно, он будет подтвержден, подчеркнут датой в скорбном, плачущем документе. И я понятия не имею, кто тот наблюдатель, способный заметить, что я подумала о тебе – в последний раз.

<p>Зубы твои помню</p>