Гоша красив, как младенец с револьвером в руках, как острое лезвие в нежном открытом рту, как маленькая пестрая птичка за секунду до превращения в облачко пуха. Красива белая голова одуванчика, мягкие зонтики преломляют райское свечение внутри шара. Она ведь и задумана так, чтобы распасться от ветерка. Красиво лишь слишком смертное. Всё прочее – максимум гармонично. Но секунда эта перед распадом будет вечно блуждать в бесконечном зеркальном коридоре. Источник может быть мертв, но красота – жива. В сколотых вразлет резцах, в болезненной худобе, в тебе, в тебе, в тебе.

<p>Очень плохая примета</p>

Это лето только твоей улыбкой в галлюцинаторной маяте дрожало. Небо синело ясно, бесстыже, как изреченная истина, за которую к стеночке ставить впору. Листья тополей волновались всполохами ящеричной шкурки. Гошина кожа от загара желтела, в лице проступало что-то снуп-дожье. Нас накрывало.

Очередной долгий день на скамейке в парке Горького. Оккупировали лавку на нижней аллее, где всегда мокровато свежо, и поверху люди ходят. Перед носом – клумба, ухоженная, вся рядками, будто вырядилась и спрашивает: «Какова, ну?» – а все только молчат в ответ, никто даже не пожмет плечами. Гоша решил мне сыграть, и раз уж руки у него заняты гитарой, то по кивку подношу губную гармошку к его губам я. Нумер без репетиции, так что мой веселый дружок путает аккорды и слова, бестолковая серенада от балды, от сердца, не ради искусства. Он играет с пяток песен, и гитара отправляется спать в чехол. Зигги played guitar, Зигги Стардаст улетел. Кепочка козырьком назад, за ухом пахнет так, что с ума сойти. Свежий любимый пот. Прохожий косится, курьер на велике сворачивает шею. Гоша махнул ему: ехай, мол, нахуй. Колёса запутались в ходе вещей, курьер пропахал носом. Вскинулись, отряхнули, дали попить, той же водой умыться.

– На вас глядя и убиться можно.

– И убить. Убить тоже можно.

Я не помню, кто из нас это сказал. Но чего же нельзя. Мы болтали, держась за руки, глядя друг другу в глаза, гипнотизируя. Придумывали на ходу сюжет: бомжик несчастный запертый в склепе, что же он делает, где же берёт попить.

– Слизывает конденсат, должно быть.

– Выходит, целует склеп.

– Как я тебя, как я тебя, как…

Какая разница, где чья реплика. Ноги сплелись, руки сплелись, судьбы сплелись. Кончики языков касались.

– Ой! Это же птица. Фу.

Нащупала в сумочке влажные салфетки, протянула Гоше. Обтерся, почистился. Загрустил. Лицо будто охнуло вниз.

– Печалька моя, ну что ты?

– Мы ведь с тобой ненадолго, да?

– С чего ты взял?

– На меня так однажды нагадила птица во время поцелуя. Через неделю расстались!

Я рассмеялась. Целовала и целовала дурынду – в глаза, брови, щёки, нос. И всё навсегда поняла. Вслух сказала, что насравшая птичка – это к деньгам. Гоша отвлекся и хохотнул: какие там деньги.

<p>Место для инвалидов</p>

Город наш – в шахматном поле парковок. На самых удобных квадратах на Шаумяна вычерчен человек на колесах. Все автомобилисты на колесах, но некоторые колесней. Как они жмут на педали, интересно?

– Ха-ха, место для инвалидов, можем припарковаться.

У Гоши нет машины, а вот инвалидность вполне себе есть. Мне как-то неловко ржать вместе с ним, и каждая его такая шуточка сопровождается моим тычком в бок. А чего не шутить, если правда. Ему и пенсию платят, это тоже повод для хаханек.

– Ну и как тебе с пенсионером?

– Очень замечательно.

– А с инвалидом?

– Еще лучше!

Всё это смешно до усрачки обоим, потому что до одури грустно. Но печалиться некогда, если ты рядом.

Вообще, быть высоченным молодым парнем с инвалидностью – неудобно. Да, тощеват, метр девяносто на пятьдесят шесть килограммов веса – это все-таки заметная худоба. Но в остальном ничегошеньки не понятно, не видно. Вот чего ему плохо стало? Выглядит лет на двадцать, футболка цветная, шорты, кепка. Ну точно же упоролся! Справедливости ради, иногда версия попадала в точку.

Положенное по закону «без очереди» грозило скандалом столько раз, что Гоша перестал и пытаться. Места для инвалидов в автобусе тоже не по его честь: не будешь же каждый раз махать справками, когда бабки гневно смотрят. Зато парковочные места – все его. У инвалидов больше мест для парковки, чем автомобилей.

– Можем прилечь прям здесь!

Ха-ха, любимый, ха-ха. Нам бы лучше кабинки по городу для интима; и чем только занята соцзащита? Со скидками в места культуры и отдыха тоже всё очень плохо: они обычно действуют со второй группы и выше. Гошино здоровье и тянет на вторую, но дают всегда третью. Всё проверяют, не выросли ли у него новые легкие. Сорок процентов ампутированы, выреза́ли два раза с интервалом в несколько лет. Что осталось, тем и дышит. Трансплантация положена только в самом крайнем случае – свои органы всегда лучше, чем чужие.

– Хоть жабры пришили бы, да ну их.

Махнул рукой, взглядом поймал золотую рябь на воде.

– Гоша Донской! Вот это был бы шансонье!