Читаем Ван Гог. Письма полностью

P 37 note 40

Только я начал писать тебе, как почтальон принес мне твое долгожданное письмо. Рад

слышать, что ты сделал успехи в рисунке. Я никогда не сомневался, что так и будет: ты ведь

взялся за дело с большим мужеством.

Начну с того, что я признаю совершенно справедливым и верным все сказанное тобой по

поводу английских рисовальщиков. В твоей работе я усматриваю именно то, что ты говоришь.

В общем я совершенно согласен с тобой, особенно в отношении смелого контура.

Возьми, например, офорт Милле «Землекопы», любую гравюру Альбрехта Дюрера и

прежде всего большую гравюру на дереве «Пастушка», сделанную самим Милле, и ты со всей

очевидностью увидишь, как много можно выразить таким вот контуром. Глядя на эти вещи,

неизменно испытываешь то чувство, которое ты так удачно выразил словами: «Вот как хотелось

бы сделать и мне, если бы я всегда шел своим путем», и т. д. Хорошо сказано, старина, сказано,

как подобает мужчине!

Я считаю еще одним примером характерного, смелого и энергичного контура картины

Лейса, в особенности его декоративную серию для столовой: «Прогулка по снегу»,

«Конькобежцы», «Прием», «Стол» и «Служанка». То же самое можно видеть и у де Гру с

Домье. Даже Израэльс, Мауве и Марис порой дают себе волю и рисуют энергичный контур,

хотя делают это не в манере Лейса или Херкомера.

Судя по их разговорам, они о контуре и слышать не хотят: гораздо чаще они

разглагольствуют о «тоне» и «цвете».

Тем не менее в некоторых рисунках углем Израэльс использовал линии, напоминающие

Милле. Должен решительно заявить, что при всем моем уважении к названным выше мастерам,

которыми я восхищаюсь, я сожалею, что в своих беседах с другими художниками они, в

особенности Мауве и Марис, не подчеркивают более настойчиво, как много можно сделать с

помощью контура, а советуют рисовать осторожно и мягко. Таким образом, получается, что в

наше время в центре внимания стоит акварель, считающаяся самым выразительным средством,

в то время как графике уделяется, на мой взгляд, слишком мало внимания, настолько мало, что

к ней испытывают даже некоторую антипатию. Черного в акварели, так сказать, не существует,

и это дает людям основание твердить: «Ах, эти черные вещи!» Не стоит, однако, посвящать

этому все мое письмо.

Хочу сообщить тебе, что в данный момент у меня на мольберте четыре рисунка:

«Резчики торфа», «Песчаный карьер», «Навозная куча», «Погрузка угля».

Навозную кучу я сделал даже дважды: в первом варианте было слишком много

исправлений, чтобы его стоило заканчивать…

Я очень много работал с тех пор, как посетил тебя: я так долго делал только массу

этюдов и воздерживался от композиций, что, взявшись за последние, словно с узды сорвался. Я

прокорпел над ними не одно утро, садясь за работу в четыре часа. Ужасно хочется, чтобы ты

посмотрел мои композиции: я не могу сам разобраться в том, что мне сказал ван дер Вееле,

единственный человек, видевший их.

Оценку он им дал в общем довольно сочувственную, но по поводу «Песчаного карьера»

заметил, что здесь слишком много фигур и композиция недостаточно проста. Он сказал:

«Послушайте, нарисуйте-ка просто одного этого паренька с тачкой на дамбе, на фоне яркого

предзакатного неба. Вот тогда это будет красивая вещь, а сейчас она кажется слишком

беспокойной».

Тогда я показал ему рисунок Колдекотта «Брайтонская дорога» и спросил: «Вы хотите

сказать, что в композицию нельзя вводить много фигур? Не обращайте внимания на рисунок, а

просто скажите мне, что вы думаете об этой композиции?»

«Ну, – ответил ван дер Вееле, – она мне тоже не по сердцу. Но, – оговорился он, –

это мое личное мнение, не больше. Тем не менее ваша композиция – не та вещь, которая мне

нравится и на которую я хочу смотреть».

«Что ж, – подумал я, – в известном смысле неплохо сказано!» Как ты понимаешь, я не

встретил у ван дер Вееле того здравого взгляда на вещи, какой мне нужен. Однако в целом он

человек вполне разумный; мы совершили с ним очень приятную прогулку, и он указал мне на

некоторые чертовски удачные сюжеты.

Как раз во время прогулки с ним я и обратил внимание на этот песчаный карьер, хотя

сам он даже не взглянул на него. На следующий день я отправился туда уже один. Я нарисовал

этот песчаный карьер со многими фигурами, потому что в то время там действительно

трудилось много народу: зимой и осенью городские власти занимают таким путем людей, не

имеющих работы. Кроме того, сцена эта отличалась чрезвычайной динамичностью.

Недавно у меня было несколько прекрасных моделей, в том числе великолепный косец,

замечательный деревенский мальчишка, настоящая фигура Милле, и парень с тачкой, тот

самый, чью голову, если помнишь, я нарисовал, но тогда он был в воскресной одежде и с по-

воскресному чистой повязкой на поврежденном глазу.

Теперь он приходит ко мне в повседневной одежде, и трудно поверить, что для обоих

этюдов мне позировал один и тот же человек.

Размер этих четырех больших рисунков 1 м X 50 см.

Я очень доволен тем, что пользуюсь коричневым паспарту с очень глубоким черным

внутренним ободком. Благодаря этому многие оттенки черного кажутся серыми, тогда как на