Читаем Ван Гог. Письма полностью

схевенингенскую женскую накидку и чепец, но последний менее красив. И я получу также

рыбацкую куртку с отложным воротником и короткими рукавами. Мне ужасно хочется

посмотреть твой рисунок углем; когда мой брат приедет сюда (когда – точно не знаю), я,

вероятно, отправлюсь с ним в Брабант и тогда, если удастся, загляну к тебе, поскольку мы

будем проезжать через Утрехт; впрочем, я постараюсь попасть к тебе еще до этого, потому что

мне очень любопытно взглянуть на рисунок…

Если мне повезет с моделями и дальше, я, несомненно, сделаю этим летом еще

несколько больших рисунков.

Мне хочется еще поработать и над теми, какие я делаю сейчас, чтобы к приезду брата

довести их до надлежащего уровня.

В «Harper's Weekly» я видел очень характерную вещь, сделанную по Смедли: черная

фигура человека на белой песчаной дороге. Художник назвал ее «Прошлое поколение»; фигура

представляет собой что-то вроде священника, и впечатление от нее я, вероятно, мог бы передать

следующими словами: «Да, вот так выглядел мой дедушка». Я бы не отказался быть ее автором.

В том же выпуске есть вещь, сделанная но Эбби: две девочки удят рыбу, стоя на краю канавы,

обсаженной ветлами. Обе эти вещи из «Harper's» именуются в каталоге выставки всего лишь

набросками.

P 38 [Начало июля 1883}

Хочу написать тебе еще одно письмо, пока ты в поездке. Спасибо за посылку с книгами.

Я отнес бы к Золя его собственные слова, сказанные им о Гюго в книге «Мои ненависти»: «Мне

хочется доказать, что результатом работы такого автора над таким сюжетом могла явиться

только такая книга», а также другое высказывание Золя по тому же самому поводу: «Я

неустанно буду повторять, что та критика, которую вызвала эта книга, представляется мне

чудовищно несправедливой».

Я очень рад начать с заявления о том, что не принадлежу к людям, осуждающим Золя за

такую книгу. Благодаря ей я познакомился с уязвимым местом Золя – недостаточным

представлением об искусстве живописи и предубежденностью, которая мешает ему здраво

судить об этой специальной области. Но, старина, могу ли я обижаться на своего друга за

недостатки его характера? Отнюдь нет. Напротив, я люблю его за них еще больше. Таким

образом, я читаю статью Золя о Салоне с очень странным чувством: я считаю, что он

чудовищно ошибается, что представления его о живописи совершенно неверны, за

исключением, пожалуй, оценки Мане, – я тоже считаю Мане очень искусным; тем не менее

познакомиться с мыслями Золя об искусстве столь же интересно, как, например, смотреть

пейзаж, выполненный художником, который специализировался на фигуре. Это не его жанр, это

поверхностно, это неверно, но что за концепция! Пусть она непоследовательна и не совсем ясна

– неважно: она оригинальна, она будит мысль и, во всяком случае, полна жизни. При всем

этом, она, конечно, ошибочна, в высшей степени неточна и необоснованна. Очень любопытно

также его мнение об Эркманне – Шатриане. Здесь он стреляет гораздо более метко, чем когда

говорит о картинах, и его критика иногда чертовски точно попадает в цель. Я получаю

величайшее удовольствие, читая, как он упрекает Эркманна – Шатриана за примешивание к

морали известной доли эгоизма. Далее он прав, утверждая, что как только Эркманн – Шатриан

начинают описывать парижскую жизнь, они становятся слишком пресными, ибо не владеют

своим предметом. Однако в связи с этим замечанием можно поставить и контрвопрос: владеет

ли предметом сам Золя, описывая Эльзас? Если да, то почему его столь мало интересуют

образы Эркманна – Шатриана, которые так же прекрасны, как фигуры Кнауса или Вотье?

Золя роднит с Бальзаком его неосведомленность в живописи. Оба художника у Золя –

Клод Лантье в «Чреве Парижа» и другой в «Терезе Ракен» – лишь смутно напоминают Мане; я

полагаю, что Золя хотел изобразить в них нечто вроде импрессиониста.

Художники же Бальзака необычайно утомительны и очень скучны.

Вот тут я мог бы поговорить о себе, но я не критик. Добавлю, тем не менее, вот что: я

рад, что он попадает Тэну не в бровь, а в глаз. Тэн вполне заслуживает этого, потому что по

временам его математический анализ прямо-таки раздражает. Несмотря на это, он (Тэн)

приходит посредством такого анализа к некоторым удивительно глубоким заключениям. Вот

один из его выводов, сделанный по поводу Диккенса и Карлейля: «Основа английского

характера – неспособность к счастью». Не стану вдаваться в оценку степени правильности

этих слов, но подчеркну, что они являются плодом очень глубоких размышлений. Тот, кто

умеет сказать такие слова, приучил себя вглядываться в темноту до тех пор, пока его глаза не

начнут кое-что различать там, где другие не видят ничего. Я нахожу, что эти слова прекрасны,

чертовски прекрасны; они значат для меня больше, чем тысячи других слов, посвященных той

же проблеме. Итак, в данном случае я испытываю к Тэну глубочайшее уважение…

Заметил ли ты, что Золя совершенно не упоминает Милле? И тем не менее я читал у

Золя описание деревенского кладбища, смерти и похорон одного бедняка крестьянина, которое

так прекрасно, словно принадлежит Милле. Следовательно, такое умолчание, вероятно,