Читаем Ван Гог. Письма полностью

белом паспарту они представлялись бы слишком черными, а так все в целом производит

впечатление светлого.

Черт побери, как мне хочется, чтобы ты посмотрел мои рисунки! Я, конечно, отнюдь не

считаю их хорошими и не удовлетворен ими, но мне не терпится узнать, что ты о них думаешь.

По моему мнению, они еще не являются достаточно выраженными рисунками фигур, хотя это

уже несомненно рисунки фигур; но мне хотелось бы выразить действие и структуру еще более

угловато и грубо.

Ты пишешь, что у тебя сейчас такое чувство, будто ты не идешь больше окольными

тропами, а выбрался на прямую дорогу. Это, на мой взгляд, подмечено очень верно. Я

испытываю сходное чувство, так как на протяжении всего прошлого года еще упорнее, чем

прежде, сосредоточивал свои усилия на фигуре.

Если ты веришь в то, что у меня есть глаза, которыми я вижу, то можешь не

сомневаться, что в твоих фигурах, несомненно, есть определенное настроение; то, что ты

делаешь, отличается здоровой мужественностью, – на этот счет будь спокоен; а раз у тебя нет

оснований сомневаться в себе, работай решительно и без колебаний.

Считаю, что этюды голов слепых у тебя превосходны.

Тебя не должно удивлять, что отдельные мои фигуры так резко отличаются от тех,

которые я иногда делаю с модели. Я очень редко работаю по памяти – я почти не пользуюсь

этим методом.

Но я постепенно настолько привык стоять непосредственно перед натурой, что это

сковывает теперь мое личное восприятие гораздо меньше, чем вначале: оказываясь лицом к

лицу с натурой, я уже не так подавлен ею и больше остаюсь самим собой. Если мне везет и

модель попадается спокойная и собранная, я рисую ее неоднократно, и тогда на свет появляется

этюд, отличающийся от обычного этюда, то есть более характерный, более глубоко

прочувствованный.

Тем не менее он был сделан в тех же условиях, что и предшествовавшие ему более

деревянные, менее прочувствованные этюды. Подобная манера работы – не хуже любой

другой, более подробной, в которой сделаны, например, «Зимние садики». Ты сам сказал – они

прочувствованы. Отлично! Однако это не случайно: я рисовал их снова и снова, потому что

сперва в них не было никакого чувства. А затем, после окостенелых, неуклюжих и неловких

вариантов, появились эти, окончательные. Почему они что-то выражают? Да потому, что они

вызрели у меня в сознании прежде, чем я начал писать их.

Первые этюды производят на стороннего наблюдателя совершенно отталкивающее

впечатление. Говорю это для того, чтобы ты понял: если в этюдах что-то есть, то это,

бесспорно, получается не случайно, а обдуманно и намеренно.

Счастлив слышать, что ты подметил еще одно обстоятельство: в настоящее время я

придаю большое значение (и делаю в этом смысле, что могу) умению выражать соотношение

масс и показывать каждую вещь отдельно на фоне головокружительной сумятицы, царящей в

любом уголке природы.

Прежде светотень в моих этюдах появлялась довольно случайно, по крайней мере

недостаточно логично; поэтому они казались более холодными и плоскими.

Когда я чувствую и знаю сюжет, будь то фигура или пейзаж, я обычно рисую три или

больше вариантов его, но каждый раз и для каждого из них я обращаюсь к натуре. При этом я

изо всех сил стараюсь не давать деталей, потому что тогда исчезает элемент воображения. И

когда Терстех, или мой брат, или другие спрашивают: «Что это – трава или капуста?» – я

отвечаю: «Счастлив, что вы не можете этого определить».

И все-таки этюды мои достаточно близки к натуре, потому что честные туземцы узнают

в них определенные подробности, которым я почти не уделял внимания; они говорят, например:

«Да ведь это изгородь матушки Ренессе» или «Смотрите-ка, колышки для бобов ван де Лоува»…

Да, чуть не забыл: не можешь ли одолжить мне выпуски «Harper's Magazine», потому что

я хочу прочесть статьи о Голландии, иллюстрированные Боутоном и Эбби. Я пошлю тебе

бандероль с отдельными старыми номерами, которые у меня есть и в которых содержатся

иллюстрации Ховарда Пила и других. Просмотри их на досуге. В пакет я вложу также

«Историю одного крестьянина» Эркманна – Шатриана, иллюстрированную Шулером, и

несколько иллюстраций Грина – если помнишь, я обещал их тебе. Если у тебя есть еще какие-

нибудь дубликаты, пожалуйста, пошли их вместе с «Harper's». He можешь ли ты ссудить мне

последние дня на четыре, так, чтобы я успел прочесть их, а также книжечку Золя о Мане, коль

скоро ты уже закончил ее.

Я очень огорчен, что здоровье твое еще не пришло в надлежащий порядок; тем не менее

думаю, что успехи в рисунке возвратят тебя к жизни скорее, чем все эти ванны и прочее, что с

тобой могут проделать в Содене. Полагаю, что не успеешь ты покинуть свою мастерскую, как

тебе уже захочется обратно. Я отчетливо помню, как страшно тосковал Мауве во время

паломничества в подобного рода заведения, если выражаться с надлежащей почтительностью.

Как ты знаешь, я в этих вопросах неверующий и симпатизирую тому, что говорил Брезиг

в «Сухих травах» Фрица Рейтера по поводу (воспользуемся словечком вышеназванного

авторитета) «гидропатических фокусов»…

Должен еще сообщить тебе, что на днях мне удалось достать чудесную старую