Читаем Ван Гог. Письма полностью

P 4 Эттен, 12 ноября 1881

Не получив от тебя до сих пор письма, я подумал: «Наверно, Раппарду пришлось не по

вкусу мое последнее письмо: в нем, видимо, содержалось нечто такое, от чего он пришел в

скверное настроение». Qu'y faire? Но предположим, я прав. Разве это хорошо с твоей стороны?

Я, конечно, не всегда могу разобраться, верны или неверны мои рассуждения, уместны они или

неуместны. Но я знаю одно: как бы грубо и резко я ни выражался в письмах к тебе, я питаю к

тебе такую горячую симпатию, что, спокойно прочитав и перечитав мое послание, ты всегда

увидишь и почувствуешь, что человек, который говорит с тобой таким образом, не враг тебе. А

зная это, совершенно невозможно не извинить или даже не проглотить некоторые выражения,

пусть немножко грубые или резкие, которые впоследствии, возможно, покажутся тебе менее

грубыми и резкими, чем вначале.

Как ты думаешь, Раппард, почему я пишу тебе и говорю с тобой таким образом?

Неужели потому, что я норовлю поймать тебя в ловушку, что я соблазнитель, который хочет,

чтобы ты свалился в волчью яму; или потому, что у меня, напротив, есть веские основания

думать: «Раппард пытается совершить прогулку по очень скользкому льду»? Да, я хорошо знаю,

что существуют люди, которые не только твердо стоят на очень скользком льду, но даже

выкидывают на нем tours de force; 1 но даже если ты твердо держишься на ногах (я не

утверждаю, что это не так), я все же предпочел бы, чтобы ты шел по тропинке или мощеной

дороге, а не по льду.

1 Фокусы, акробатические номера (франц.).

Прошу тебя, не злись и дочитай до конца; а если уж рассердишься, то не рви письмо, а

сначала сосчитай до десяти: один, два, три, и так далее.

Это успокаивает, что очень важно: дальше последует нечто действительно страшное.

Вот что я хочу сказать.

Раппард, я верю, что, хотя ты работаешь в Академии, ты все более упорно пытаешься

стать настоящим реалистом и что даже в Академии ты будешь держаться за реализм, хотя сам и

не сознаешь этого. Незаметно для тебя Академия становится докучной любовницей, которая

мешает пробуждению в тебе более серьезного, горячего и плодотворного чувства. Пошли эту

любовницу ко всем чертям и без памяти влюбись в свою настоящую возлюбленную – Даму

Натуру или Реальность.

Уверяю тебя, что я тоже без памяти влюбился в эту Даму Натуру или Реальность и с тех

пор чувствую себя глубоко счастливым, хотя она все еще упорно сопротивляется, не хочет

меня, и я частенько получаю нахлобучку, пытаясь раньше времени назвать ее своею.

Следовательно, я не могу сказать, что уже завоевал ее надолго, но смею утверждать, что

ухаживаю за ней и пытаюсь подобрать ключ к ее сердцу, несмотря на весьма ощутительные

отповеди.

Но не думай, что существует только одна женщина по имени Дама Натура или

Реальность; нет, это только фамилия целого семейства сестер с различными именами. Так что

нам нет нужды быть соперниками.

Ясно, дорогой мой? Разумеется, все это, как ты понимаешь, говорится в чисто

аллегорическом смысле.

Так вот, на мой взгляд, существует два рода любовниц. Есть такие, с которыми

занимаешься любовью, все время сознавая, что с одной или даже с обеих сторон нет

постоянного чувства и что ты не отдаешься своему увлечению полностью, безусловно и

безоговорочно. Такие любовницы расслабляют человека, они льстят и портят его; они

подрезают крылья очень многим мужчинам.

Любовницы второго рода совершенно не похожи на первых. Это collets montes –

фарисейки, иезуитки! Это женщины из мрамора, сфинксы, холоднокровные гадюки, которые

хотят раз и навсегда связать мужчину по рукам и ногам, не платя ему со своей стороны

безоговорочным и полным подчинением. Такие любовницы – сущие вампиры: они леденят и

превращают в камень.

Я уже оговорился, старина, что все это следует понимать в чисто аллегорическом

смысле. Итак, я приравниваю любовниц первого рода, подрезающих мужчинам крылья, к тому

направлению в искусстве, которое переходит в банальность; любовниц же второго рода, les

collets montes, что леденят и превращают в камень, я приравниваю к реальности в

академическом смысле или – если ты хочешь, чтобы я подсластил пилюлю, – к

академической нереальности; впрочем, сахар все равно не прилипает к пилюле, и, боюсь, ты

разглядишь ее сквозь тонкий его слой. Пилюля, конечно, горькая, но зато очень полезная – это

хинин.

Понял, старина?

Однако, благодарение богу, помимо этих двух женщин существуют и другие – из

семейства Дамы Натуры или Реальности, однако, чтобы завоевать одну из них, нужна большая

душевная борьба.

Они требуют от нас ни больше ни меньше, как всего сердца, души и разума, всей любви,

на которую мы способны; при этом условии они подчиняются нам. Эти дамы просты, как

голуби, и в то же время мудры, как змии (Матф., X, 16); они прекрасно умеют отличать тех, кто

искренен, от тех, кто фальшивит.

Эта Дама Натура, эта Дама Реальность обновляет, освежает, дает жизнь!

Есть люди – и мы с тобой, Раппард, вероятно, принадлежим к ним, – которые, лишь

полюбив по-настоящему, начинают сознавать, что до этого у них были только любовницы