Читаем Ван Гог. Письма полностью

знаешь очень много в различных областях искусства, но и я видел не меньше твоего. Я, так

сказать, новичок лишь в искусстве рисования, но тем не менее вовсе не такой уж плохой судья в

вопросах искусства вообще, и тебе не следует слишком легко отмахиваться от тех немногих

суждений, какие я высказываю. А как я понимаю, самое лучшее для нас с тобой – работать с

натуры в Голландии (фигура и пейзаж). Тут мы остаемся сами собой, тут мы у себя дома, тут

мы в своей стихии. Чем больше мы узнаем о том, что делается за границей, тем лучше; но мы

никогда не должны забывать, что корнями своими уходим в голландскую почву.

P 3 Эттен, 2 ноября 1881

Рад, что тебе удалось быстро найти квартиру и ты теперь живешь возле Академии.

Насчет некоего невысказанного вопроса, который я прочел между строк твоей открытки,

замечу, что отнюдь не считаю «глупостью» твое решение поступить в вышеупомянутое

святилище; напротив, я считаю такое решение мудрым, даже настолько мудрым, что мне почти

хочется сказать – чересчур мудрым.

На мой взгляд, было бы куда лучше, если бы ты остался здесь и твоя экспедиция не

состоялась, но уж раз ты предпринял ее, я от всей души желаю тебе успеха и не сомневаюсь в

нем, невзирая ни на что и quand meme. 1

1 Несмотря ни на что (франц.).

Даже усердно посещая занятия в Академии, ни ты, ни другие никогда не станете в моих

глазах «академиками» в уничижительном смысле этого слова. Я, разумеется, не принимаю тебя

за одного из этих педантов, которых можно назвать фарисеями от искусства и образцом

которых, на мой взгляд, является «добряк» Сталларт…

Пожалуйста, не считай меня фанатиком или человеком предвзятым. Конечно, у меня,

как и у любого из нас, хватает мужества брать чью-либо сторону: иногда в жизни поневоле

приходится высказать то, что думаешь, откровенно выложить свое мнение и держаться его.

Но, принимая во внимание, что я изо всех сил стараюсь видеть во всем сперва бесспорно

хорошую сторону и лишь потом, с крайней неохотой, замечаю также и плохую, я беру на себя

смелость утверждать, что постепенно выработаю широкий непредубежденный, так сказать,

великодушный взгляд на вещи, даже если сейчас еще не дошел до этого. Поэтому я

рассматриваю как «une petite misere de la vie humaine» встречу с человеком, который считает,

что он всегда прав, и требует, чтобы его всегда считали правым; поэтому же я так сильно

сомневаюсь в собственной непогрешимости и непогрешимости всех детей человеческих

вообще.

Что касается тебя, то ты, по-моему, тоже стремишься к великодушному, широкому и

непредубежденному взгляду на вопросы жизни и особенно искусства. Поэтому я отнюдь не

смотрю на тебя как на фарисея в нравственном и художественном смысле.

Тем не менее такие люди, как мы с тобой, при всей чистоте своих намерений, в конце

концов также не совершенны и часто совершают очень тяжкие ошибки, а кроме того, находятся

под влиянием окружения и обстоятельств. И мы обманывали бы себя, если бы возомнили, что

твердо стоим на ногах и что нам нечего опасаться падения.

Мы с тобой думаем, что твердо стоим на ногах, но malheur a nous, 1 если мы станем

безрассудно храбры и неосмотрительны лишь потому, что уверены – и с некоторым

основанием – в наличии у нас известных достоинств. Переоценивая то хорошее, что в нас есть

(если оно действительно есть), легко можно прийти к фарисейству.

l Горе нам (франц.).

Когда в Академии или еще где-нибудь ты пишешь энергичные этюды с обнаженной

модели вроде тех, которые показывал мне, когда я рисую людей, копающих картошку на поле,

мы делаем хорошие вещи, благодаря которым добьемся успеха. Но мне кажется, мы должны

становиться особенно недоверчивы и держаться особенно начеку по отношению к самим себе,

как только замечаем, что стоим на верном пути.

В таком случае мы должны сказать себе: «Мне надо быть особенно осторожным,

потому что я такой человек, который способен сам себе все испортить своей

неосмотрительностью именно в тот момент, когда все по видимости идет хорошо». Каким

же образом должны мы соблюдать осторожность? Этого я точно определить не могу, но я

самым решительным образом держусь того мнения, что в упомянутом выше случае необходимо

соблюдать осторожность, ибо то, на чем я настаиваю, я познал на основании моего

собственного горького опыта, ценой собственных страданий и стыда…

Итак, я одобряю твое решение писать обнаженную натуру в Академии именно потому,

что уверен: в отличие от фарисеев, ты не сочтешь себя праведником и не станешь смотреть на

тех, чьи взгляды отличаются от твоих, как на людей незначительных. К этому убеждению,

которое становится все более глубоким, меня привели не твои слова и уверения, а твоя работа…

И все-таки мне хотелось бы, чтобы ты писал обыкновенных людей в одежде. Нисколько

не удивлюсь, если ты преуспеешь именно в этом: я часто думаю о том клерке, портрет которого

ты нарисовал во время проповеди досточтимого и ученого отца Кама. Но с тех пор я не видел у

тебя подобных рисунков. А жаль! Уже не исправился ли ты случайно и не стал ли

прислушиваться к проповедям, вместо того чтобы обращать все внимание на проповедника и

его аудиторию?