Яшко допил, налил и, подпёршись на локте, впал в задумчивость, словно один там был, не обращая внимания на товарища, который то на него, то на двери алькова поглядывал.

– Значит, я напрасно сюда, во Вроцлав, ехал, – сказал долго молчавший Яшко. – Потому что ты ничего, наверное, не знаешь?

– Я всё знаю, – сказал очень решительно Никош, стуча себя по брюху, – тут на Лешека, пока жив, никто не пойдёт.

Если бы Краков пустой был… или вдова с детьми, гм… может… Князь не достаточно, что бороду отпустил с того времени, как не живёт с женой, но и рыцарство ему не по вкусу… Мы уже молимся только…

– И ты? – спросил Якса насмешливо.

– А как же? – ответил обиженный Никош. – Иначе бы я на дворе не пробыл до вечера! Помните ли вы княжеского писаря, Николая из Генрихова? Какой муж был весёлый и довольный?

– А что же с ним стало?

– Постригся, стал монахом цистерцианцем, а Генрихов отдал своему монастырю. И как пел весёлые песни, теперь в хоре напевает…

– Ну, это и тебя может ожидать? А что будет с вдовушкой? – засмеялся Якса.

Толстяк вздохнул.

– А! Если бы не она, это искушение, – сказал он, – кто знает. Почему нет? Думаешь, что у цистерцианцев едят плохо или пьют хило? Человек ни о чём не заботится, сидит как у Бога за пазухой… и ещё некоторое спасение вдобавок имеет!

Беседовали долго, пока стоял жбан. Никош увидел, что на дне уже ничего не было – наступила минута неопределённости, не попросить ли другой. Но Яшко, который охотно пил, не имел в этот день охоты даже до сладкого пива вдовы, и встал из-за стола первый.

– Будь же здоров, Никош, – сказал он, – увидимся ли ещё на свете, или нет… Моя голова свербит на плечах, мне нужно идти. Кто знает, что будет! Что человек решил, должно осуществиться.

Никош также поднялся с лавки, хотя после напитка охотно бы отдохнул. Грустно ему было оставлять так скоро вдову, но должен был Яшка проводить. Жаль ему сделалось этого осуждённого.

Уже хотели выходить, когда открылась дверь каморки, и несмело показалась красивая вдовушка – чтобы гостей проводить. Счастливо-милосердными глазами поглядела она на чуть более молодого Якса, поклонилась ему, а когда Никош после пива хотел проститься с ней фамильярней, престыженная и гневная, она убежала.

Тогда они вышли, продвигаясь назад к замку, где ещё попрощались, и Никош вернулся к своим коням, а Якса – к Суленте.

Хозяин, когда его увидел на пороге, по одному лицу уже догадался, что ничего хорошего с собой не принёс.

– Я в вашем постоялом дворе долго стоять не буду, – сказал Яшко. – Нечего тут, по-видимому, делать.

Сулента головой это подтвердил.

– Держитесь с Лешеком, – прибавил он, – вам бы это на благо пошло. Не горюйте над нами, – бормотал молчаливый купец, – мы люди спокойные, чужого не желаем, своего не даём… На том конец. Кракову с Вроцлавом, в Вроцлаву с Краковом держаться нужно…

– Чтобы сукно шло! – усмехнулся Яшка.

– Лучше сукно, чем христианская кровь, – прибавил Сулента.

Поглядели друг на друга. Купец, желая немного заплатить за горькое слово, велел принести миски, и пригласил к столу. Начал наливать гостю, чтобы вернуть ему хорошее настроение – но Яшко сидел понурый, глядя на стол, – и иногда только незаметное проклятье срывалось с его уст.

Так первая попытка ему не удалась. По правде говоря, он не много рассчитывал на силезцев – иначе ему, однако, казался этот двор, чем его нашёл. Молодые не доросли до собственной воли, старые от неё отреклись. Больше не о чем было говорить…

Хуже, чем это, мучило мстительного Яксу, что из того, что слышал, должен был заключить, что Генрих Бородатый готов идти с Лешеком, поддерживать его и держаться с ним.

Силезская сила была немалой, а немецкое рыцарство, оружие и обычай делали её грозной. Генрих не нуждался ни в каких связях, руки имел свободные. Несколько десятков тысяч людей мог в необходимости выставить.

Третьего дня, попрощавшись с Сулентой, Яшко в серое время суток пустился к Плоцку, к князю Конраду, оставляя напоследок Одонича и Святополка, которые, как он был уверен, думают так же, как он, и примут его с распростёртыми объятиями.

II

Мшщуй Валигура въехал во Вроцлав вечером, когда ехать в замок было уже слишком поздно.

В воротах он объявил о себе, чтобы сообщили в замок, пришли сразу урядники князя назначить посланцу епископа потоялый двор в городе.

Уже у ворот Валигура возмущался и гневался, слыша почти одну немецкую речь. Хотя её понимал, прикидывался, что не знает её, прося силезца, с которым бы по-людски мог поговорить.

Каморники замка, все немцы поглядывали на него косо, он им это с избытком возвращал. На поклоны не очень отвечал, многим из них делал вид, что не видит. Всё-таки постоялый двор на рынке дали ему у такого, с которым мог по-своему поговорить. Человек был средних лет, давно, веками тут осевший, некогда богатый, сегодня уже полуразорившийся мещанин.