Читаем Валигура полностью

Чужеземцы и свои всегда насмехались над тем, что у нас костюм был позаимствован и собран со всего света, а не могло быть иначе, и эта такая разная одежда имела большое значение.

Так же, как она, с востока и запада текли к нам мысли, обычай, жизнь, а у нас сливались в целое, которое их соединяло и сплочало. Ни одному из этих влияний исключительно мы не поддавались, а питались всеми, как пчёлы, которые собирают с цветов мёд. И если бы не война, не нападения, не уничтожения, которые постоянно держали половину народа на сёдлах с мечом в руке, этот наш мёд был бы более обильный и более сладкий.

В Лешковом кортеже было много немецкого оружия и убранства, среди капелланов не одно лицо выдавало южное происхождение; много также своих для глаз нарядилось и вооружилось по-немецки. Рядом с этими шло много русинов в восточно-греческих одеждах и поясах, неся в руке высокие колпаки. Некоторые были одеты старомодно, просто, но богато, иные имели на себе полурусские-полунемецкие плащи и кафтаны.

Князь со своей пани шёл к святому алтарю, и там, где минутой назад стояли на коленях Хебда и Кумкодеш, преклонили колени, а ксендзы и клирики весёлыми голосами на данный знак затянули:

Интенсивней закачались ясли-колыбель, живей блеснули свечи, синее облочко кадила разошлось в воздухе, а песнь, которой все вторили, выбегала на улицы разогреть сердца тем, что стояли у двери костёла, ожидая очереди, чтобы тоже поклониться новорожденному.

Лешек молился, засмотревшись на ясли и ребёнка, но, несмотря на этот день веселья, несмотря на радостные песни, из-за облака кадила на лице его все видели тучку некой грусти.

Князь Краковский, старший между Пястами, который правит спокойно, живёт счастливо, которого Бог благословил доченькой и сыночком, которого любили все, который по примеру отца, был внимательным управляющим, – в этот день не чувствовал себя счастливым.

Какое-то предчувствие клокотало в его сердце и говорило ему: «Не доживёшь до второго такого дня, этой песни уже не услышишь больше».

Князь отгонял навязчивую мысль, она неприятно на него напирала и давила на голову как мученический венец.

Княгиня, встревоженная и грустная, тоже смотрела на алтарь и на хмурое лицо мужа. А монахи всё громче тянули радостную песнь.

Хебда и Кумкодеш, для которых в маленьком костёле не было места, вышли на улицу. Они хорошо друг друга знали.

Хебда был, однако же, под опекой епископа Иво, а Кумкодеш слуга его. Очень часто клирик одевал бедного, кормил его и отчитывал, Хебда привык уважать его, а был с ним более доверчив, чем с другими.

Когда они оказались на улице, нищий подхватил полу убранства клирика и со смирением её поцеловал.

– Смотри-ка! Снова мёрзнуть будешь! – воскликнул Кумкодеш. – Епанчи уже нет у тебя, новые башмаки, пожалуй, пропил! Ты какой-то неисправимый!

– Отец! – отозвался Хебда. – Епанчу у меня та баба содрала, у которой в голове помешалось, вы её знаете. Дрожала от мороза… Мне тепло… Башмаки я отдал Лабе, потому что у него были босые ноги… Хебде жарко…

Говоря это, он опёрся на палку и подскочил, ногами ударяя одну о другую. Среди этой весёлости ему точно что-то пришло в голову, – подошёл к Кумкодешу, шепча ему:

– Вы видели пана? Он бледый и хмурый… он чувствует то же, что и я.

– А ты что чувствуешь? – спросил Кумкодеш.

– Сколько раз не посмотрю на него, едет ли в городе, дорогой, молится ли в костёле… вижу убийц около него, меч над головой и пана нагого в ранах.

Кумкодеш слегка ударил его гневно.

– Как та баба, что у тебя епанчу взяла, ты безумец! – крикнул он.

Хебда крутил головой.

– Чем я виноват, когда постоянно вижу одно, солнце ли светит, или ночь… лишь бы пана увидел – он сразу переворачивается в нагого и порубленного, – говорил Хебда. – Я осеняю себя крестным знамением и отгоняю кошмар. Что же тогда? Думаете, что отступает? Нет.

Крест его разрежит надвое, вчетверо, а кусочки стоят перед глазами.

– Благодарение Богу, пану нашему ничего не угрожает! – начал Кумкодеш. – Ты думай только о себе.

И хотел идти, чтобы отцепиться от нищего, но Хебда шагал за ним.

– Я просил нашего святого отца, – говорил, по-прежнему преследуя его, Хебда, – чтобы перекрестил меня и отогнал кошмары. Ничего не помогает! Чем же я виноват, что мне такие глаза дали в наказание, которые видят, чего нет на свете и, дай Боже, не было бы. Ходит живой человек, тогда я его вижу трупом, баба смеётся, мне кажется, точно плачет; возвращается свадьба – у меня в глазах похороны… несут на крещение ребёнка, мне кажется, что убийца едет…

Кумкодеш рассмеялся.

– Всё-таки тебе наш святой отец всегда говорит: «Молись», – сказал он, избавляясь от навязчивого.