Читаем Untitled полностью

В Питтсбурге 20 июля насилие было гораздо серьезнее. Железнодорожники, поддерживаемые многочисленными сочувствующими, остановили все грузовые перевозки через город. Мэр ненавидел железнодорожных чиновников, которых считал "властными и диктаторскими". Бизнесмены возмущались структурой тарифов Пенсильванской железной дороги, которая долгое время дискриминировала грузоотправителей Питтсбурга. Депрессия сильно ударила по городу, и 19 июля город, отчаянно нуждаясь в средствах, уволил половину своего полицейского управления. Местная милиция открыто общалась с забастовщиками - людьми, которые были их соседями, друзьями и коллегами по работе. Офицеры ополчения, сомневаясь в лояльности собственных солдат, запросили подкрепления из Филадельфии, и железнодорожники охотно их поддержали. Филадельфийские ополченцы прибыли специальным поездом и 20 июля начали очищать железнодорожные пути и железнодорожные дворы от забастовщиков и сочувствующих им, среди которых были женщины и дети. Существуют разные версии того, кто спровоцировал насилие, но как только ополченцы с примкнутыми штыками двинулись на толпу, начались бои. Солдаты открыли огонь, убив от десяти до двадцати человек и ранив от тридцати до семидесяти. Эти смерти, которые большое жюри позже охарактеризовало как "несанкционированные, преднамеренные и бессмысленные убийства", привели город в ярость, и толпа в ответ разрослась. Питтсбургские ополченцы бросили оружие и дезертировали, оставив филадельфийцев на произвол судьбы. К понедельнику 23 июля толпа вытеснила ополченцев с железнодорожных дворов, разграбила и сожгла две тысячи железнодорожных вагонов и сорок зданий. Бунтовщики разрушили трехмильный участок Пенсильванской железной дороги и не дали пожарным потушить пламя. Насилие прекратилось только тогда, когда сжигать стало нечего.62

В Балтиморе и Питтсбурге насилие, развязанное забастовкой, вызвало стандартное сравнение со стороны испуганных либералов и работодателей: Парижская коммуна 1871 года. Они представили себе коммунистических революционеров в союзе с рабочими и опасными классами в нападении на свободный труд и собственность. Забастовщики, писала газета Brooklyn Daily Eagle, отказывались "признать право каждого американца распоряжаться своим трудом и своей собственностью". Генри Уорд Бичер осуждал забастовщиков за "тираническое противодействие любому закону и порядку". Он настаивал на том, что мужчине с семьей из пяти детей нужно не больше доллара в день, если он не курит и не пьет пиво. "Разве доллара в день не достаточно, чтобы купить хлеб? Вода ничего не стоит... Человек, который не может прожить на хлебе и воде, не годится для жизни". Даже газета New York World, контролируемая Томом Скоттом, дистанцировалась от Бичера, назвав его высказывания "суицидальными и уделом сумасшедшего". Пытаясь оправдаться, Бичер проповедовал, что по замыслу Бога "великие должны быть великими, а малые - малыми". Бедные должны были "пожинать несчастья неполноценности".63

Когда либералы осуждали коммунистов-революционеров, они обычно имели в виду Рабочую партию США, которой тогда был всего год от роду и штаб-квартира которой находилась в Чикаго. Партия насчитывала всего несколько тысяч членов и возникла в результате временного преодоления сектантских разногласий между марксистами, которые выступали за организацию профсоюзов для развития классовой борьбы и считали политические действия преждевременными, и последователями

Фердинанд Лассаль, который считал, что организация рабочих кооперативов и политические действия - это путь к новому обществу. Забастовка удивила партию не меньше, чем всех остальных, но в Чикаго, Сент-Луисе и Сан-Франциско "Рабочие" попытались возглавить забастовщиков и их сторонников.64

В Чикаго, где влияние социализма росло особенно среди немецких иммигрантов, как немецкие рабочие, так и антииммигрантская и антидемократическая Гражданская ассоциация финансировали свои собственные отряды милиции, что делало политические конфликты потенциально смертельно опасными. Когда 24 июля в Чикаго началась забастовка, социалисты попытались перевести ее во всеобщую стачку. Самым красноречивым и маловероятным социалистическим оратором был Альберт Парсонс, техасец и бывший кавалерист Конфедерации, ставший радикальным республиканцем. Социализм был лишь очередной остановкой на его пути к анархизму. Он женился на чернокожей Люси Парсонс, которая утверждала, что она мексиканка, но, скорее всего, была бывшей рабыней, и была почти такой же красноречивой, как ее муж. После провала Реконструкции в Техасе они переехали в Чикаго. Альберт Парсонс отрицал, что Соединенные Штаты больше не отличаются от Европы; они попали под власть деспотов. По его словам, забастовщики требовали, "чтобы им позволили жить и чтобы эти люди [владеющие средствами производства] не присваивали себе жизнь, и чтобы им не позволили превратить нас на земле в бродяг и бродяжек".65