— Очень правильные ваши слова, товарищи… Без вашей помощи мы там, на фронте, ничего не сделаем. Вы же знаете… у нас пока мало танков, да и снарядов не так уж много. И все-таки нас не сломить. Насмотрелся я тут на вас. Без сна, без отдыха работаете. Раз у нас и здесь такие люди, как на фронте, не видать немцам Москвы. — И, сделав паузу, продолжал: — Я вот хочу сказать о своем командире лейтенанте Сорокине. Под Смоленском нашу тридцатьчетверку подбили. Башню заклинило. Радист и заряжающий убиты, пулемет разбит, а лейтенант истекает кровью… Я уже хотел повернуть назад и выйти из боя. Но тут машина загорелась. «Что делать?» — кричу я Сорокину. «Вылезай через нижний люк!» — приказывает он. «Один не пойду!» — говорю ему. А он на своем стоит. Приказывает покинуть танк. Не знаю, правильно я сделал или нет, а только из машины вылез. Он, наш лейтенант, дал полный газ и в охваченном огнем танке устремился на немецкую машину. Пошел на таран. Ну и… немецкий танк он вывел из строя, а потом и сам взорвался… Вместе с машиной…

Закончив свой рассказ, старшина сошел с танка. Люди, пораженные подвигом лейтенанта, молчали. Каждый из них теперь еще явственнее понял, какое важное дело делают они для фронта. Как дорог в бою каждый танк, каждый снаряд, каждая мина…

14

Недалеко от Белорусского вокзала, в тихом переулке, выходившем на Ленинградское шоссе, стоял четырехэтажный дом, выложенный из красного кирпича. Старые, ветвистые клены с пожелтевшей и уже опадающей листвой окружали его со всех сторон. Они заглядывали через запыленные стекла в опустевшие, притихшие квартиры, которые не так давно звенели детскими голосами.

Ранним утром к подъезду здания быстро подкатила «эмка». Из нее вышел высокий, немолодой генерал, вошел в вестибюль, торопливо поднялся на второй этаж и остановился у массивной резной двери, на которой была укреплена медная дощечка с надписью: «Громов П. В.». Генерал посмотрел на дощечку и невесело усмехнулся: «В последнее время вы все реже видите эту табличку, Павел Васильевич. Нехорошо…» Он достал из кожаного чехольчика английский ключ на тоненьком ремешке, открыл дверь.

Павел Васильевич ждал, что вот сейчас он войдет в квартиру, его шаги, как всегда, услышит Аленушка и, бросив все свои дела, побежит ему навстречу с радостным криком: «Папа приехал! Папа приехал!» — и тут же, не дав ему снять шинель, потащит в свою комнату показывать рисунки.

Но на этот раз все было по-другому.

В прихожей на него пахнуло холодом нежилой квартиры.

«Не топят, наверное», — подумал Громов и, включив свет, огляделся. Первое, что бросилось ему в глаза, — это вешалка. На ней не было никакой одежды, кроме его старого прорезиненного плаща. «Неужели?.. Да нет, этого не может быть… За семьями военнослужащих были посланы машины в первый же день войны. Их должны были вывезти из приграничного города. Конечно, они дома. Спят, наверное», — подумал он, но закравшаяся в сердце тревога не проходила.

— Нина! — не выдержав, крикнул Павел Васильевич.

Никто не отозвался.

Громов, не раздеваясь, вошел в столовую, которая одновременно служила и гостиной. Буфет, стол, радиоприемник толстым слоем покрывала пыль. Он бросился в спальню, в кабинет. Никого нет.

В комнате дочери, как и прежде, стояла маленькая кроватка, застланная светло-розовым одеялом, у стенки — низенький столик со стопкой тоненьких книжек. Над столиком висели картинки, нарисованные Аленкой. На средней, самой большой, — косой, хлещущий дождь. Его изображали жирные синие линии, которые пересекали весь лист ватманской бумаги. В то же время на рисунке ярко светило солнце, уместившееся прямо на трубе домика. В левом углу рвалась с цепи дворняжка с задранным кверху хвостом. Собака, судя по всему, громко лаяла, возмущенная тем, что солнце совсем не на том месте и светит в неположенное время.

В другом углу комнаты Павел Васильевич увидел Люду — самую любимую куклу Аленки. Она сиротливо лежала среди игрушек.

Павел Васильевич нагнулся и взял куклу на руки. Машинально вытер с ее головки пыль…

«Что же все-таки произошло с ними? — в который уже раз спрашивал себя Громов. — Может, они застряли где-нибудь в пути?» Но тут же неожиданно родилась другая мысль: «Нет, они наверняка добрались до Москвы. Приехали, пожили, а потом эвакуировались. Ну, конечно, как я раньше об этом не подумал?!»

С куклой в руках Павел Васильевич вернулся в столовую и стал искать глазами конверт. «Если они уехали, Нина обязательно оставила хотя бы маленькую записку, чтобы я мог отыскать их». Не найдя письма в столовой, Павел Васильевич пошел к себе в кабинет и посмотрел на письменный стол. Потом, посадив куклу на диван, стал рыться в ящиках стола.

Задвинув последний ящик, Громов тяжело опустился в кресло и, глядя на куклу, с горечью сказал:

— Вот так, Люда. Нет ни письма, ни Аленки, ни тети Нины…

В прихожей раздался звонок. Громов подошел к входной двери, открыл ее. На пороге, приложив руку к ушанке, стоял батальонный комиссар Воронов.

— А, сосед! Входи, входи!