— Да. Формирую новую армию… А ты? Тоже собрался воевать?

— Собрался, Павел Васильевич. Через час с отрядом ополчения ухожу на фронт, в район Березовска.

— Березовска? Значит, вместе воевать будем. В этом районе сосредоточиваются части моей вновь формируемой армии.

— Вот это здорово!

Раздался резкий телефонный звонок. Генерал взял трубку. Звонили из Генерального штаба.

— Ну, извини, Иван Антонович! Срочно вызывают к маршалу, — положив трубку, сказал Громов и заторопился.

— До свидания, товарищ командующий!

— До встречи в Березовске, Иван Антонович.

На этом они расстались.

Часть 2

1

Темная осенняя ночь. Разгулявшийся на просторе холодный ветер гудел в телефонных проводах, с бешеной силой налетал на железнодорожную будку, рвал с нее дощатую крышу, тушил огонек, еле мерцавший в небольшом окошке.

Где-то вдали послышался протяжный гудок… Из-за перелеска с шумом и грохотом вырвался товарный состав. Он стремительно приближался к будке. Словно огромное трехглазое чудище, сердито пыхтел паровоз, выбрасывая из стальных ноздрей клубы пара.

На открытых платформах мелькали неясные силуэты орудий, счетверенных зенитных пулеметов, полевых кухонь, смутно виднелись часовые…

Под самой крышей одной из теплушек мерно покачивалась «летучая мышь», освещая нары, лежащих и сидящих на них людей неярким желтоватым светом.

Посредине вагона жарко топилась железная печка. Возле нее на перевернутом ведре сидел Голубь и, склонив голову к баяну, тихо играл. Бойцы не спали. Музыка наводила их на раздумья о войне, о доме, родных, близких…

Когда вагон сильно качнуло, желтоватый сноп света метнулся в сторону и на секунду выхватил из полумрака человека с мужественным скуластым лицом и густыми черными бровями. Это был капитан Кожин. Он лежал на топчане у наглухо закрытой двери и думал о Москве, к которой почти вплотную подступили фашисты…

Еще недавно он был уверен, что Киев — последний город, которым сумели овладеть фашисты, что восточнее этого города гитлеровцы будут наконец остановлены, а потом Красная Армия сама перейдет в наступление и погонит их на запад. Но этого не случилось. Положение на фронтах все больше и больше осложнялось. И вот тогда, потеряв всякое терпение, он явился к командиру полка и подал рапорт с просьбой отпустить его в действующую армию. Ему не было известно, что дивизия вот-вот погрузится в эшелоны и двинется на фронт.

Это была та самая капля, которая переполнила чашу терпения командира полка. Нахмурившись, он несколько секунд повертел в руках рапорт Кожина и, не читая, стал рвать его на мелкие части.

— Но, товарищ подполковник!.. — попробовал возразить Кожин.

— Сгинь с моих глаз, нечистая сила! — закричал Семен Петрович и двинулся на Александра. — Сгинь! Щоб я тебя, чубатого дьявола, не видел тут больше!..

Вскоре после этого был получен приказ об отправке на фронт. Дивизия срочно погрузилась в эшелоны и двинулась на запад, к Москве. Судя по тому, как их торопили, дела на подступах к столице были невеселыми.

… А поезд, все так же постукивая стальными колесами на стыках рельсов, мчался вперед, спешил к Москве. Все так же задумчивы были бойцы. Так же тихо играл баян.

— Давай споем лучше, Голубь, — предложил баянисту Иван Озеров.

Как только он поднялся на ноги, в вагоне стало тесно. Головой он доставал чуть ли не до самого потолка, а широкими плечами закрыл весь проход между нарами.

Голубь через плечо посмотрел в сторону командира батальона.

— Да не спит товарищ капитан, чего ты оглядываешься? — успокоил баяниста Чайка.

— Пой, Валерий, я не сплю… — сказал Кожин.

Голубь снова склонился над баяном, тонкими пальцами пробежал по клавишам и красивым, грудным голосом начал:

Видно, Голубь очень любил музыку. Когда он играл и пел, он весь сразу как-то преображался. Лицо делалось вдохновенным, большие карие глаза горели каким-то внутренним огнем, и, казалось, ничто не интересовало его в эту минуту, кроме музыки, кроме той песни, которую он пел.

Бойцы прислушивались к песне, поднимались, устраивались поудобнее, а некоторые подсаживались ближе к Валерию и начинали подпевать.

Кожину сегодня не хотелось петь. Но он был благодарен пулеметчикам Чайке и Озерову, этим двум неразлучным друзьям, за их попытку отвлечь людей от невеселых дум…

Александр поднялся с топчана, подошел к противоположной двери вагона, откатил ее в сторону, опершись руками о перекладину, стал всматриваться в темноту. Когда глаза его немного привыкли к мраку, он начал различать проносящиеся мимо дачи. Сиротливо прижимаясь друг к другу, они выглядели сейчас какими-то заброшенными и никому не нужными. Наконец впереди Кожин увидел темные очертания зданий большого города. Москва…

Кожину и раньше много раз приходилось ночью подъезжать к столице, и всякий раз перед его глазами открывалась величественная картина: Москва была огромная, сверкающая, залитая электрическим светом.