Читаем У стен Москвы полностью

— Молчи. Работай… — Пастухов быстро отсоединял коробку передач от бортовых фрикционов.

— Я и так работаю, Степан Данилович, но… разве тут утерпишь? Не успел Иван Антонович войти в цех, а она уже тут как тут. Все выложила.

— Поддержи здесь.

— Есть поддержать! — по-военному ответил Николай и стал делать, что приказал мастер.

— Таль.

— Есть таль!

Коля потянулся рукой к крюку лебедки, подвел его ближе, зацепил за трос, подведенный Пастуховым под коробку передач, помог поднять деталь и перенести на верстак, стоящий вдоль стены.

— Разбирай.

Сычев приступил к работе. Степан Данилович подошел к соседней машине, где старик Потапов возился с танковым двигателем, а два бойца в темных ребристых шлемах трудились возле правой гусеницы. Старик так усердно работал, что с его морщинистого лба, несмотря на холод, катился пот. Непомерно большим торцовым ключом, натужно кряхтя, он завинчивал гайки на крышке блока цилиндров.

— Ну как, Сидор Петрович? Справитесь с танком до утра?

— До утра не знаю, а к вечеру, пожалуй, — тяжело разгибая спину, ответил Потапов.

— Да ты что, Петрович? Сейчас каждый танк на счету, а ты… Давай вместе. — Пастухов взял торцовый ключ и ловко стал закручивать гайки.

— А ну, отойди, — сказал Потапов, оттесняя Пастухова от мотора.

— Ты что? — удивился Степан Данилович.

— Ничего. И вообще, что ты ко мне пристал?

— Фронту танки нужны, понимаешь? — уже начал сердиться Данилыч.

— Понимаю. Не агитируй. Нужны, — значит, сделаем, — сказал Потапов и с остервенением начал завинчивать гайку за гайкой. — А ты… Тебе вообще сейчас полагается не ругаться тут со мной, а спать. Третьи сутки глаз не смыкал.

— Ладно, слыхали…

Воронов подошел к Пастухову и Потапову, поздоровался с ними, спросил:

— Давно не курили?

— Какое уж тут курение! И так неуправка, — ответил Пастухов и, посмотрев на хмурое лицо Воронова, на его военное обмундирование, положил ключ, вытирая паклей руки, спросил: — Никак, с худыми вестями пришел, Антоныч?

— Давайте сделаем перерыв на пяток минут. Я расскажу.

По указанию Пастухова все прекратили работу, собрались в центре цеха.

Воронов поднялся на танк, чтобы его могли все видеть. Он стоял на башне, рослый, суровый, с обнаженной седой головой, и не спеша протирал очки, ждал, когда установится тишина.

Ивану Антоновичу было не больше сорока лет, а выглядел он гораздо старше. Воронов очень рано остался без отца. С пятнадцати лет трудился на этом заводе. Работал и учился по вечерам. Окончил среднюю школу. Одно время был секретарем подмосковного, Березовского, райкома комсомола. Потом после окончания института снова вернулся на завод, но уже инженером. В тридцать девятом из молодых рабочих сформировал лыжный батальон и ушел с ним на фронт. С финской кампании весной сорокового года возвратился совершенно седым.

Все делал он не спеша, по-хозяйски, основательно. Никогда не произносил длинных речей, да и сам не любил их слушать. Он считал, что, если тебя люди уважают и если ты призываешь их на дело, нужное для народа, они и без того пойдут за тобой и сделают все, что требуется…

Пожилые, усталые рабочие смотрели на этого седого, сухощавого человека и ждали, что он скажет. Его они знали давно. Знали как справедливого, честного товарища.

Воронов протер очки, надел их и оглядел собравшихся.

— Ти-ише! Говори, Иван Антонович! — крикнул Сычев.

— Что там на фронте? — со всех сторон раздавались голоса.

— На фронте плохо, товарищи. Тридцатого сентября немцы начали новое наступление на Москву. Третьего октября они взяли Орел, а на следующий день захватили Спас-Деменск и Киров, пятого числа пали Мосальск и Юхнов. Войска нашего Западного фронта с тяжелыми боями отходят к Вязьме…

В цехе стало так тихо, что можно было услышать тяжелые прерывистые вздохи людей.

— Господи, да что же это такое?! Что же будет с Москвой, с нами?! — прошептала немолодая темнолицая женщина, стоявшая возле танка.

Мужчины молчали.

— Над Москвой нависла серьезная опасность, товарищи. Очень серьезная. Враг находится от нашей столицы всего лишь в двухстах — двухстах пятидесяти километрах. Чтобы ликвидировать эту угрозу, все москвичи должны подняться на борьбу с врагом. Должны встать на защиту родного города.

Воронов сделал паузу. Он хотел было сказать, что партия знает, как трудно сейчас им, рабочим, и всему народу, и что, несмотря на это, надо устоять, выдержать, но сказал другое:

— Организованный нами отряд народного ополчения выступает на фронт. Но завод должен работать по-прежнему. И даже лучше. С такой просьбой обращается к вам Московский комитет партии, товарищи…

Когда Воронов кончил говорить, на танк взобрался старик Потапов. Он снял с головы кожаную фуражку, помял ее в руках, подумал и сказал:

— Нехорошо… нехорошо говоришь, Иван Антонович.

Воронов поднял голову и вопросительно посмотрел на Потапова: «Что я не так сказал?»

— Да разве мы сами не понимаем, что нельзя немца пускать к Москве? Лучше уж умереть, чем допустить в наш дом фашиста. А ты с просьбой своей в душу ко мне лезешь.