Минутой позже Надежда Васильевна вошла в спальню. Наташа, уткнувшись головой в подушки, лежала на неразобранной постели и плакала. Плечи ее судорожно вздрагивали. Надежда Васильевна подтянула к кровати стул, села и стала молча гладить дочь.

— Успокойся, Наташа. Успокойся и расскажи, что случилось?

Наташа продолжала всхлипывать.

— Не хочешь поделиться своим горем с матерью?.. Ну, что ж… Дело твое. Значит, не любишь, не видишь во мне друга. А я-то считала, что мы с тобой большие друзья. Что делим пополам и наше горе, и радость. Выходит, ошиблась.

— Молчи, мама, — сквозь слезы с волнением проговорила Наташа. — Молчи. Об этом… О том, что случилось, что я видела своими глазами, невозможно говорить… После этого нельзя жить!..

— Не говори глупостей.

— Нет, это не глупости, мама. Как он мог дойти до такой мерзости!.. Пасть так низко!.. Ведь он же говорил, что любит, что не может жить без меня. Разве можно говорить одно, а делать другое?..

Из путаных слов Наташи Надежда Васильевна в конце концов начала понимать, что произошло с ее дочерью за последние сутки.

— Он много пил, много говорил о своей любви ко мне. Потом стал настаивать, чтобы я поехала к нему. Я не хотела ехать. После этого он снова напомнил, что через три дня он уезжает на фронт.

— И ты согласилась?

— Да. Я подумала: раз мы завтра, то есть сегодня, поженимся, то я не вправе… Но не в том дело, что я поехала к нему. Не это самое страшное. Самое ужасное то, что у него уже была женщина. И может быть, не одна… Он запутался в них. Он привез меня к себе в то время, когда у него была другая женщина. Она была в распахнутом халате. Почти голая. Она сидела и ждала Евгения. Понимаешь? В его комнате сидела женщина, ждала его, а он привез туда другую. Привез меня, которой клялся в любви!.. На которой хотел жениться!.. Разве это не ужасно? Если бы раньше мне кто-нибудь рассказал такое, я не поверила бы! Никогда не поверила бы!..

Надежда Васильевна тяжело вздохнула.

— Я… Я одна виновата во всем, что произошло. Я не должна была оставлять тебя одну. Не должна была уезжать в Березовск.

— При чем тут ты, мама?.. Я же не маленькая.

— Да, конечно. Ты не маленькая. Но ты еще не знаешь жизни. А главное — не можешь отличить хорошего человека от плохого.

— А ты?.. Ты можешь?

— Не знаю. Во всяком случае, я не с такой меркой подхожу к людям, с какой подходишь ты. Что тебя привлекало в Хмелеве? Его внешность. Умение одеваться, хорошо говорить, казаться остроумным, играть на рояле, петь. Вот и все его качества. Все это хорошо. Но этого ведь мало. У человека должна быть еще и красивая душа. Он должен быть прежде всего человеком.

— Боже мой, какая я дура! Ведь ты говорила мне, что не веришь в его искренность, в его глубокие чувства. Говорила, а я не верила, не послушалась тебя. Продолжала встречаться с ним и даже согласилась выйти за него замуж.

— И это в такое страшное время! Кругом идет война, люди думают только о том, чтобы как-нибудь отбиться от фашистов, отстоять от врагов свою землю, а вы… Нет, больше ты не останешься здесь ни одной минуты. Поедешь со мной в Березовск.

— А институт?

— Ничего, доучиваться будешь после войны. Да и не до учебы сейчас. Ты сама говорила, что половина ваших студентов ушла на фронт…

12

Темно. Тихо. Ни огонька в окнах домов, ни звука. Только изредка по улицам проезжают конные патрули. Приглушенно цокают копыта, да слышатся строгие окрики: «Стой! Документы!» И опять цокот копыт…

Иван Антонович Воронов, рослый, сухощавый человек в военной форме, вышел из подъезда старинного дома. Он остановился и посмотрел на угловое окно второго этажа. В это время по стене дома скользнул луч прожектора, и за окном с приподнятой темной шторой он увидел женщину в накинутом на плечи теплом платке. Она стояла и молча смотрела на него. Воронов помахал ей рукой и, повернувшись, решительно зашагал по улице.

Месяц назад началась эвакуация завода, срочно демонтировали оборудование цехов, грузили на платформы и в сопровождении рабочих направляли на восток. В разгар этой работы случилось непредвиденное — на завод с фронта стали прибывать поврежденные в бою танки. Их надо было немедленно восстанавливать, возвращать в строй. Но как это сделать, когда завод остановлен и станки вывозятся?

— Надо часть оборудования оставить на месте и приступить к ремонту танков. Другого выхода нет, — сказал Воронов на совещании у директора. С ним, заместителем секретаря парткома, согласились.

На этом же совещании решили из добровольцев организовать отряд народного ополчения. Командиром этого отряда назначили Воронова.