Немцу показалось, что русский хитрит: притворяясь глухим, он хочет приблизиться к колонне как можно ближе.

— На-за-ад, швольочь!! — выходя из себя, снова крикнул эсэсовец и дал по спине Хмелева длинную автоматную очередь.

Евгений остановился, на мгновение обернулся, словно хотел увидеть, кто же это выстрелил в него, и молча, лицом вниз, рухнул в сугроб. Порывистый ветер взвихрил над ним облако снега…

21

В полдень с востока подул ветер и стал теснить на запад тяжелые, свинцово-серые облака. Среди туч появились разрывы, выглянуло солнце и осветило колонну пленных, тяжело шагавших по узкой проселочной дороге.

Пленные, занятые своими нерадостными мыслями, еле брели. Особенно трудно приходилось Наташе. Избитая, измученная, она с трудом шла и не видела ни солнца, ни конвоиров, ни самой дороги. Она хотела только одного: чтобы скорее кончилась эта заметенная снегом дорога, а с ней и эти муки.

— Крепись, Наташа. Крепись… — тихо сказал ей Митрич.

— Не могу больше, дедушка. Не могу.

— Можешь! — не поворачивая головы в ее сторону, снова тихо, но твердо сказал старик. — Можешь. Ты же сильная.

«Сильная»… Какая же я сильная, если так быстро сдалась, не выдержала…» — мысленно пыталась возражать, Митричу Наташа. И тут она вспомнила слова матери о том, что к партизанам послан человек. В той сутолоке, в какой были сказаны ей эти слова, она не совсем ясно поняла их значение. Но теперь понемногу до ее сознания дошел смысл сказанного. Если в отряд послан кто-то, то, значит, о них узнает и Саша. Ведь партизанский отряд теперь действует вместе с полком Кожина. Значит, Саша сделает все, чтобы выручить всех этих людей, а вместе с ними и ее, Наташу. Это так и будет. Она уверена. Только бы вовремя до него дошел этот человек. Только бы не опоздал.

«Надо сказать об этом капитану. Обязательно сказать. Он подготовит людей. Его послушают…» — решила девушка и незаметно поменялась с Митричем местами, пошла рядом с седым военным.

— Слушайте меня… — И она слово в слово передала капитану все, что услышала от матери.

Седой капитан стал шептаться со своим бородатым соседом слева. Выслушав капитана, бородач приотстал немного, пошел со второй шеренгой. Потом с третьей… Минут через двадцать он снова появился в первой шеренге и что-то шепнул капитану.

«Значит, теперь все знают…» — подумала Наташа и, сама не зная зачем, подняла голову вверх. Прямо над собой, в разрывах туч, она увидела солнце. Ей показалось, что оно так же ласково улыбалось ей, как в то июньское воскресное утро, когда они вместе с Сашей стояли на высотке и когда он впервые сказал: «Я люблю вас, Наташа…»

Из задумчивого состояния ее вывел выстрел, прогремевший где-то позади колонны. Она обернулась и посмотрела на идущих по дороге людей. В самом конце этого мрачного шествия конвойные пристрелили отставшего пленного.

— Еще одного убили, мерзавцы… — тяжело выдохнул бородатый пленный.

— Не трать зря порох, — осадил его капитан. — Одними возмущениями делу не поможешь.

— Знаю, но не могу. Душа горит. Вот вы успокаиваете, а если наши не подоспеют? Если они доведут нас до леса и всех сразу положат? Какой смысл им в их теперешнем положении возиться с нами?..

— Смотрите! Смотрите! — донесся встревоженный голос до слуха Наташи. — Село горит!

— То, через которое мы проходили!..

— Сосновка… — с трудом выговорил Митрич.

Наташа посмотрела назад. Над Сосновкой вздымались к небу огромные клубы черного дыма.

— И там горит! — снова услышала девушка.

— И вон справа тоже!..

И действительно, горели все окрестные села. Дым клубился над багровыми от зарев полями.

Наконец колонна подошла к опушке леса.

— Право! Право!.. Шагайть право! — вдруг закричали конвоиры и стали теснить пленных в сторону от дороги.

— Шнель, шнель, руссише швайне! — орали гитлеровцы, освобождая дорогу.

Урча мотором и чуть не наезжая на пленных, вперед прошла грузовая машина, битком набитая немецкими солдатами. Каждый из них держал в руках длинную палку с намотанной на конце просмоленной паклей. Некоторые из этих наскоро сделанных факелов даже сейчас дымились, разнося неприятный запах горелых тряпок.

Проехав вперед, грузовик остановился. Из кабины выпрыгнул Шлейхер. Подождав, пока к нему приблизится голова колонны, он крикнул:

— Мюллер!

Невысокий лейтенант, шагавший впереди колонны, вытянулся перед Шлейхером.

— Что вы их так распустили?! — заорал Шлейхер на начальника конвоя. — Идут, как на воскресной прогулке.

— Мои солдаты без устали подгоняют их прикладами, травят собаками, а тех, которые очень отстают, расстреливают на месте. Вы ехали позади нас и сами могли убедиться в этом. Не могу же я их всех до одного перестрелять!

— Именно так вы сейчас и поступите.

— Господин капитан, полковник Берендт приказал гнать пленных до села…

— Вы болван, Мюллер. В том селе, куда вы гоните пленных, уже русские.

— Русские? — поразился лейтенант.

— Да, русские. Наш фронт прорван. Русские танки обходят нас с флангов. Мы в мешке…

Выслушав капитана, Мюллер с растерянным лицом побежал назад к своим солдатам. Конвой всполошился, стал еще яростнее подгонять пленных.