Читаем Ты знаешь, я знаю (СИ) полностью

Хаус выспался. Это был редкий случай, когда он встал с утра, одинаково наступая на обе ноги. Иногда ему казалось — как раз в тот чудный промежуток между сном и явью — что боль отступила окончательно. Спонтанная ремиссия, Божье чудо, феномен, неизвестный науке — это было бы возможно, и Грег знал это. Но затем утро вступало в свои права, и суровая реальность возвращалась в виде слабо пульсирующей боли — чуть выше колена она начиналась, растекаясь затем по бедру, а потом спускаясь и ниже.

Те, кто считал, что боль можно переносить стойко, заблуждались: любого человека боль способна изменить за считанные часы, не говоря о годах. Кто-то под влиянием хронического болевого синдрома ломался и сдавался, превращаясь в страдающую бледную тень, кто-то искал спасения в религии или наркотиках. У большинства трезво мыслящих циников моментально портился характер, и Грегори Хаус относился, несомненно, именно к ним. Он поклялся себе не сдаваться боли, и проводил в борьбе с ней большую часть своей жизни ровно до тех пор, пока не свыкся с ней. Теперь, если у него с утра ничего не болело, это было отнюдь не радостью. Сегодня, например, Хаус подозрительно посмотрел вниз, втайне опасаясь, что хорошее самочувствие не к добру.

Не желая испытывать удачу, он привычно потянулся за викодином. И только тогда понял, что находится совершенно определенно не у себя дома, и точно не в больнице: викодина в кармане не было.

— Эй, — донесся до него голос Уилсона, и Хаус выдохнул с облегчением, — что с тобой?

— Традиционно галлюцинирую с утра, — пробурчал Хаус, — когда я к тебе приехал?

— Я пытался тебя уговорить посетить стоматолога, — Джеймс распахнул створки шкафа и принялся выбирать галстук, — одевайся, опоздаешь. И не смотри на меня так, пришлось вколоть тебе залдиар.

— Я тебя ненавижу, — ворчал Хаус, разыскивая свои штаны, — теперь я торможу, как торчок в отходняке. И провалы в памяти мне не нравятся.

В своем кабинете он появился с приличным опозданием.

— Мы звонили, — тут же оправдалась Тринадцать.

— Это была анафилаксия, — добавил Форман.

Тауб ничего не сказал, и Хаус обратил на него свой взор. Все присутствующие знали совершенно точно: что бы ни произошло, очередного ядовитого замечания от диагноста не избежать. Поэтому Тауб просто протянул Хаусу снимки.

— Сыпь в подмышечных впадинах, и это не дезодорант, — пожал плечами Форман, предупреждая вопросы Хауса, — у меня хороший стоматолог есть, кстати.

Из-за красной папки с историей болезни появились выразительные глаза Хауса. Тринадцать хмыкнула: Форман рисковал своей жизнью, точно так же, как и Уилсон, поделившийся переживаниями за друга с командой его врачей.

— Дифенгидрамин — старое, испытанное и жесткое средство. Пока истребляете аллергию, надо найти заразу, — бросил Хаус, решив поквитаться с заботливым Форманом потом, — она должна там быть.

— Но ее там нет, и мы не можем держать его дольше, — Тринадцать развела руками, — его жена и так считает, что наша больница насквозь пропитана сексизмом, и готова по любому поводу подать в суд.

— Если пациент пока здоров, это значит, что мы сами можем его «заболеть», — Хаус изобразил картинное удивление, — только ему станет лучше, а тут раз — и диарея! Никто не застрахован от неожиданности.

Все трое дружно закатили глаза: Хаус был в своем репертуаре.

— Инфекции нет, — сказал Форман, вставая, — и его жена юрист. Если мы накормим больного слабительным — Кадди спасибо не скажет.

Хаус повернулся к подчиненным спиной, показывая, что разговор закончен, и он своего все равно добьется.

— Он заразный, — шикнул на улыбчивую полненькую медсестру Хаус, и почесал рукоятью трости в затылке, — я, правда, не определился, о чем соврать в истории болезни, так что пока пусть будет «лишай».

— Мне лучше, спасибо, — спокойно сказал мистер Колби.

— Ему лучше! — нестройным хором повторили женщины Колби. Хаус пожал плечами.

— А если это лихорадка Марбурга? — мечтательно размышлял он вслух, — или эта сыпь в подмышках — будущие чумные бубоны?

За стеклянной стеной послышалась знакомая поступь, и Грегори Хаус прикусил губу: сюда шла разгневанная Лиза Кадди. «Стукач Форман, стукач Тауб, Уилсон сплетник и оглушенная чем-то Тринадцать, — обозлился диагност, — как можно поставить диагноз, если мне мешают все по очереди?». Немилосердно болел зуб, ныло бедро, и препаршивое утро постепенно шло к превращению в ужасный день.

— Доктор Хаус, — почти прорычала Кадди, и Грег посчитал лучшим убраться с ее дороги.

«Вот она, зависть феминисток к настоящим женщинам, — гордился про себя Грегори Хаус, наблюдая за выражением лиц всех сестер Колби и их матери, — рядом с ней любая из них… да и вообще любая…». Его мысли были прерваны: миз Честер со скандальными интонациями сообщила, что доктору Хаусу и всей Принстон Плейсборо грозят иски от оскорбленных пациентов. Все, что могла сделать Лиза — это с понимающим видом дослушать тираду до конца, не давая Хаусу еще что-нибудь выкинуть.

— Иди отсюда, — прошипела Кадди, уволакивая Хауса в сторону, — оставь человека в покое.