На гребне высоты, отвоеванной у врага, остановился снайпер, оглянулся, осмотрел долину, так долго бывшую «ничейной». Как растревоженный муравейник, кипела теперь она. Среди сновавших серых фигурок появлялись вспышки пламени, сизые купола раз­рывов, клочья дыма. Фигурки падали, исчезали, вновь поднима­лись и упорно продвигались вперед. Шла подмога. Цепи охваты­вали подножие горного кряжа, поднимались по склонам, исчезали в лесу. Хорошо виднелся и островок ельника– разгромленный вра­жеский опорный пункт. Возле него в день первого снега на старую звериную тропинку, на которую артиллеристы выкатывали теперь большую пушку, упал гитлеровский генерал. Добрая была охота! Понял Номоконов, что уже не вернется в свой блиндаж. После­дний рубеж, на котором осенью закрепилась отступавшая 34-я ар­мия, оставался позади.

Номоконов обернулся и помахал рукой.

Прощайте, бугорки, пни, насквозь простреленные, переломан­ные елочки! Вы укрывали солдата, заслоняли от пуль, и он кланя­ется вам, шепчет слова благодарности.

И на запад долго смотрел Номоконов. Поодаль бугрились лы­сые тусклые холмы, виднелись низкорослые ели с обломанными сучьями, серо-зеленые валуны, овраги. Холодная, но своя земля. За­кинул солдат винтовку за плечо и пошел на звуки удаляющегося боя.

На новой позиции снайперы выбрали для жилья блиндаж, оставленный врагами. Солдаты подметали пол, мыли закопченные стены, а лейтенант Репин подходил к ним и расспрашивал о результатах работы в наступательном бою. Видел Номоконов: в тот день после каждого его выстрела падали на снег немецкие солдаты.

Твердо сжимались губы таежного зверобоя. «Если вы этого хотели, – мысленно говорил он, – получайте нашу землю…». Когда подошел к нему лейтенант, он сказал:

– Запиши трех, пулеметчиками были… А так… Много я сегод­ня, лейтенант…

Солдат стоял у железной печки и подбрасывал в топку мусор, который сметали товарищи. Среди вороха бумаг мелькнула красоч­ная обложка журнала. Номоконов подобрал ее и стал рассматривать.

На всю жизнь запомнилась картина.

По улице большого города грозным строем шли немецкие сол­даты. С балконов и тротуаров их приветствовали женщины, бро­сали охапки цветов.

– Кто так встречал фашистских захватчиков? Скажи, старший сержант.

– Не наши, – разъяснил старший сержант Юшманов. – Жур­нал немецкий, сфотографировано в Германии… «Берлин, август 1941 года, – читал он. – Солдаты уходят на Восточный фронт».

Видел Номоконов: молодые люди, шагавшие по улицам боль­шого города, шли убивать, грабить его страну в полном согласии со своими матерями. Радовались женщины, шляпами махали, пла­точками. Немецкие матери бросали цветы под ноги солдат, шагав­ших на войну.

– Не встали на пути своих сыновей, – задумчиво проговорил Юшманов.

ПОТЕРЯ

Быстро росла известность Номоконова. Ему писали начинающие снайперы, его ученики и совсем незна­комые люди. Девушки, освобожденные из немецкой неволи, просили

отомстить за их страдания, за слезы и седые волосы. Виктор Яку­шин, горняк из Черемхово, наказывал земляку отомстить за троих его братьев, погибших на войне.

Эти просьбы еще больше закаляли сердце солдата.

Человек из тайги не знал промахов.

О нем складывались легенды. Громкоговорящие радиоуста­новки врага изрыгали дикие угрозы и проклятия в адрес «сибир­ского шамана».

А вот что писали из дивизии в адрес Шилкинского райкома партии:

«В августе 1941 года уроженец вашего района, бывший колхоз­ный охотник, сейчас рядовой Семен Данилович Номоконов объя­вил „дайн-тулугуй“. Он объясняет, что на языке тунгусов так назы­вается беспощадная война с племенем грабителей и убийц, нару­шившим мирную жизнь трудового племени.