Читаем Трубка снайпера полностью

– Трах! – карающе проговорила трехлинейка. Номоконов за­метил, что пуля попала в цель. Толстый немец будто поскользнулся, взмахнул руками и упал лицом в снег. Стрелок навел би­нокль: немцы остановились, замахали руками, сбились в кучу и вдруг бросились в разные стороны. Двое вернулись, подхватили убитого и торопливо понесли его в кустарник. Номоконов пере­дернул затвор, заманчиво-беспомощной была группа гитлеров­цев, но пересилил себя и не выстрелил. Словно ветром сдуло вра­гов с лужайки между кустарником и ходом сообщения. Минута, вторая… Из леса выбежал немецкий офицер, зайчишкой замель­кал на снегу, спрыгнул в ход сообщения, ринулся к траншее. На­встречу ему, пригнув голову, бежал высокий, который, видимо, должен был встречать толстого гитлеровца. Боднувшись головами, они на миг исчезли и опять побежали. Номоконов взял на мушку высокого, но опять не выстрелил. Стало понятно: его один-единственный выстрел в день первого снега на фронте – самый удачный в жизни, и ему, старому охотнику, еще никогда не прихо­дилось добывать столь редкого зверя!

– А не мучай ленинградских людей, – произнес Номоконов.

Кое-где из траншеи по-прежнему вылетали комья снега, а потом словно вымерла она. Пятнадцать минут, двадцать… Каска показа­лась на бруствере, офицерская фуражка… Осторожно высунулся из укрытия солдат, спрятался, потом выскочил на бруствер, упал, снова выпрямился…

–Дура! –сказал по-русски Номоконов.

Вылез на бруствер другой солдат, боязливо вытянул шею, вски­нул к глазам бинокль. Видно, не жалели гитлеровские офицеры ря­довых, ценой их жизни хотели узнать, где затаился стрелок. Номо­конов не шевельнулся. Наверное, враги старались разглядеть следы на белой целине, снег, взбитый телом снайпера. Где было понять пришельцам, что родного сына земли и снег согреет, упрячет за ним следы, не выдаст. Еще несколько раз появлялись на бруствере каски и фуражки, высовывались солдаты, но стрелок ничем не выдавал себя. Потом немцы перестали «заигрывать». Из траншеи взлетела ракета, и тотчас ударил первый минометный залп. Разрывы взмет­нулись на краю бугра, вырвали пень, взрыхлили снег. Второй залп лег за спиной. Горячий вихрь ударил в лицо Номоконова, сорвал покрывало, повалил дерево. Гулко застучали пулеметы, слышались громовые разрывы артиллерийских снарядов. Нейтральная полоса полыхала огнем, все кругом грохотало. В этой пляске смерти могу­чим и сильным чувствовал себя Номоконов.

– А не ходи на нас, – шептал он. – Вот так.

Ударила наша артиллерия. Над головой затаившегося солдата с нарастающим свистом пронеслись снаряды и разорвались у рощи. Очередной залп пришелся точно по брустверу вражеской траншеи, поднял тучу снега и мерзлой земли, осветил все вокруг проблеска­ми пламени. Долго, до темноты, шла артиллерийская перестрелка. Уткнув голову в снег, без единого движения лежал полузасыпан­ный Номоконов. Когда стемнело и огонь прекратился, он сунул в зубы холодную трубку и пополз к своим. У прохода в минном поле его встретили сапёры:

– Наделал переполоха!

Номоконова проводили в чей-то блиндаж. Командир батальона майор Варданян, незнакомые артиллеристы, шумливый телефонист. Помощник командира снайперского взвода старший сержант Петр Тувыров улыбается. Словно уже знают люди о большой добыче.

–Докладывайте!

Номоконов неторопливо поставил в угол винтовку, выпрямился и вскинул руку к шапке. Нечеткими были движения, негромко заговорил солдат. Хотелось ему сказать, что среди зверей есть во­жаки, хоть у самых маленьких, как кабарга, хоть у самых боль­ших, как сохатый. Есть главари у сильных и злобных кабанов, самые крепкие звери водят волчьи стаи. Все кажется вожакам, что они сильнее всех на свете – вот и попадают на мушку. И среди фашистов есть такие. Когда войну планировали-начинали, не дума­ли, поди, что и на них найдется управа?

Доложил Номоконов коротко.

Шустро двигались на передний край немецкие офицеры. А ма­ленькая пуля остановила их, рассеяла, загнала назад, в кусты. Один замертво упал – самого жирного взял на мушку. Обозлились захват­чики в ответ на один-единственный выстрел из винтовки, пальбу из орудий открыли, все вокруг вспахали-разворочали. Правильно, фуражки были на головах немецких командиров, меховые воротни­ки на шинелях. Обыкновенные фашисты так… Мерзли, конечно, ежи­лись, снегом кидались – грелись, в коротеньких шинелях по сырой траншее бегали. А эти очень уж быстро пододелись – принарядились к снегу. Кто такие явились – не знает Номоконов. В одном не сомне­вается: убитый должен быть «крупным зверем, пантачом». Узнавай­те. Почему крупным? Бережет зверь изюбр свои рога, налитые кро­вью, никогда не выйдет один к солонцу. Послушает-понюхает, глупый молодняк, родную матку вперед пустит, а уж потом сам явится. Только не стал стрелять солдат в обыкновенных зверей, потерпел-подождал и «пантача» завалил на снег.