Читаем Том 9. Ave Maria полностью

– Пожалуй, я авантюрен, – пожевав тонкими губами, согласился Антонио, – пожалуй. Иначе каши не сваришь!

– Не сваришь, – засмеялась Мария, подкатывая на пятачок у ресторана.

– Мари, вы не будете настолько любезны, чтобы пообедать сейчас со мной, – открывая дверцу кабриолета, предложил благодарный пассажир.

– Сегодня меня ждет приятельница. В другой раз, – Мария взглянула в лицо Антонио светло-карими дымчатыми, все еще прекрасными глазами.

– Так берите и приятельницу.

– Нет, нет, это неудобно. У нас разговор. Будьте здоровы, Антонио!

– Спасибо, Мария, – с подчеркнутой значительностью в голосе сказал пассажир и, явно недовольный, вышел из машины.

Тут же подъехали две черные легковушки, выскочившие из них мужчины в штатском окружили Антонио и повели его в ресторан.

Верочка поджидала Марию за одним из столиков у самого окна с видом на океан. Только здесь, в Лиссабоне, городе с очень крутыми улочками, спускающимися с предгорий к берегу, только здесь Мария поняла, что море и океан две не сравнимые стихии. В океане, даже очень спокойном, дышит такая глубокая, такая неописуемая и несокрушимая мощь, что сразу чувствуется: океан – это тебе не море…

– Я еще не заказывала, – приветливо улыбаясь, сказала Верочка по-французски. Изумительно стройная и очень гибкая, с большими серыми глазами и густыми каштановыми волосами до плеч, эта тридцатипятилетняя женщина была владелицей и руководительницей знаменитой школы танцев последовательниц Айседоры Дункан «Verabela», а точнее, не школы танцев, а «школы движения», как было указано на вывеске массивной двери, выходящей прямо на улицу. Проезжая в этом квартале, Мария увидела вывеску и решила зайти узнать, что к чему. Так они и познакомились с Верочкой. Вообще-то ее звали Вероникой, по имени той женщины, что отерла пот со лба Христа, несущего свой крест на Голгофу. Обычно Вероник зовут Никами, а Мария звала ее Верочкой – так ей было приятнее, да и Верочка ничего не имела против. Ее отец был поляком, а мать еврейкой. Вместе с тринадцатилетней Вероникой родители прибыли в Лиссабон в 1942 году из Греции, мечтали уплыть за океан, но умерли, не дождавшись парохода, а девочка осталась одна в Португалии. История Верочки в какой-то степени повторяла историю Марии, так что они были понятны друг другу, как говорится, без подготовки, наверное, и подружились поэтому, а еще, конечно, потому, что Марию неожиданно увлекло занятие танцами, тем более что в «школе движения» было немало дам ее возраста и старше. А сейчас у них с Верочкой уже были общие планы по расширению школы.

– Я еще не заказывала, – повторила Верочка.

– Сейчас закажем. Я чуточку задержалась, потому что катала на своем авто одного господина.

– Господин ничего себе? – со шкодливыми искорками в глазах спросила Верочка.

– Вполне. Приглашал отобедать с ним, но я сказала, что меня ждет подруга.

– Спасибо, – улыбнулась польщенная Верочка.

– Кстати, вон он – за дальним столиком, у колонны, – Мария показала глазами.

Ужас, восторг и недоверие одновременно изобразились на миловидном лице Верочки.

– Чем он вам нехорош? – удивилась Мария.

Верочка сидела онемевшая.

Подошел официант. Мария стала делать заказы, но даже в этой процедуре Верочка все еще не могла участвовать словами, а только кивала головой.

– Верочка, что-то не так?

– Так, – наконец, вымолвила она первое слово. – Это Салазар…

– Здешний правитель? Ну и что?

– Эт-то Салазар…

– Так что тут плохого, Верочка? Вполне симпатичный мужчина с очень хорошей речью, и голос поставлен. Очень наполненный, убедительный голос. И галстук повязан на нем, как я люблю, – якобы чуть-чуть небрежно, а на самом деле весьма артистично.

II

А тогда, в феврале 1958 года, в начале третьего утра, выйдя из родного дома с тем же чемоданом, с которым он только что прибыл из Севастополя, Иван сел в машину, поданную к подъезду, и поехал в штаб. Там он поднялся со своим легким чемоданом на второй этаж, в свой кабинет и, сняв серую мерлушковую папаху, шинель и сапоги, прилег на черный кожаный диван в маленькой комнатке, примыкавшей к его кабинету. Такие смежные комнатки были при кабинетах всех больших начальников.

Спать не спалось.

Думать не думалось.

Сосущая пустота в душе нарастала с каждой минутой, делая его живую душу все более и более онемевшей. Как сказала бы ученый врач Александра: брала свое «охранительная доминанта», наступало «запредельное торможение нервной системы».

Иван уже входил в тот круг из двадцати-двадцати пяти человек, которые каждое утро собирались у министра на «пятиминутку», иногда затягивавшуюся и на час.

В то утро «пятиминутка» закончилась минут за двадцать. Все генералы вышли из просторного кабинета министра обороны, а Иван остался стоять у своего стула.

– Что, Ваня? – взглянув на него исподлобья, по-отечески просто спросил министр, – что-то неотложное?

– Да, Родион Яковлевич, – вдруг обратившись к министру по имени и отчеству, ответил Иван. – Коротко: я ушел от жены. Еще короче: она ушла от меня. Совсем короче: отправьте меня немедленно куда-нибудь далеко на Восток.