Читаем Том 9. Ave Maria полностью

Александра была благодарна Папикову за то, что он не дал ей уйти из хирургии, но выпустил из-под своего крыла, освободил от давления, которое вольно или невольно, но всегда давало бы себя знать; авторитет на то и авторитет, что с ним надо постоянно считаться и на него оглядываться. В те времена, когда Александра перешла от Папикова, слово «авторитет» еще ни кем не приравнивалось к слову «бандит». Разрушение и осквернение русского языка тогда еще и не начиналось. Александра не любила поэта Маяковского, но ей очень нравилась его строчка: «Работа – единственное, что мне не изменит». Пока так и было.

А жизнь, между тем, летела со все нарастающей скоростью. И на том жизненном поле, которое должен пройти каждый человек, и проходила свое Александра, на этом ее поле с каждым годом становилось все больше и больше крестов. Если бы Александра видела навязчивый сон своей старшей сестры Марии с пирамидальным тополем и с тенью-чертой, которую отбрасывал он через родовую усадьбу Мерзловских, и уходящие за черту толпы, если бы она видела этот сон, то, наверное, многое представлялось бы ей яснее. Но она этого сна не видела. Один за другим ушли за черту Ираклий Соломонович, Папиков, замминистра Иван Иванович с обтянутым черной перчаткой протезом вместо кисти левой руки, ушел маршал Малиновский, ушел, едва перевалив за шестьдесят, Иван и многие другие. Поле жизни Александры становилось все более и более пустынным.

Пролетели со свистом и Гласность, и Перестройка, и восторженное бегание к Белому дому на набережной Москвы-реки для защиты от советской власти борцов с привилегиями номенклатуры, борцов за справедливость и повсеместное в СССР народное счастье. Если бы кто знал, какие привилегии получат для себя и своих близких и ближних эти самые борцы при антисоветской власти…

Нужно сказать, что ни Александра, ни Ксения к Белому дому не бегали, и не по причине преклонных лет, а потому, что Ксения сидела тогда в самом Белом доме депутатом или, как язвила она в дальнейшем, «депутаной». Александра же не поддалась всеобщему революционному зуду, наверное, потому, что помнила слова своей матери Анны Карповны о том, что после смены советской власти «лучше не будет». Зато все дети бегали во главе с Артемом, который был к тому времени каким-то маленьким руководителем какого-то привилегированного общепита, умудрялся подвозить к Белому дому зеленые солдатские полевые кухни с кофе, пластмассовые стаканчики и пирожки с ливером.

После расстрела Белого дома в 1993 году из танков, опять же в рамках борьбы за всенародное счастье, Ксения раз и навсегда бросила политику и ушла с головой в свою биологию, где она уже давно была и доктором, и профессором, и вообще, как говорится, не из последних. С тех пор Ксения и Александра сдружились особенно. Ксения всегда подражала Александре, поэтому у нее был старенький «Москвич», который она очень любила.

– Тетя Ксеня, разрешите мы с Глашей купим вам нормальную тачку, – просил тещу Артем, ставший к середине девяностых очень богатым.

– Нет, – отвечала Ксения, – на тачках катайся сам, а у меня хорошая машина. Когда будет нужно – скажу.

Скоро все заговорили о том, что грядет новое тысячелетие, и опять появилась надежда, что в двухтысячном году все улучшится чудесным образом. Этот год ждали как манну небесную и называли его в газетах и по телевидению «миллениум».

А пока шел следующий рядовой год от Рождества Христова, и скоро должна была наступить Пасха. И когда сейчас, накануне Пасхи, Александра ехала на машине по подновленным улицам Москвы, над головой часто мелькали растяжки: «Христос воскрес!»

Еще недавно такое было непредставимо. Кругом торчало: «Слава КПСС».

Притом ответственными за эту «Славу КПСС» были те же самые, по чьему повелению развешивали «Христос воскрес».

Всего несколько лет прошло, а все осыпалось, все обвалилось.

Некоторые умники, как правило, бывшие преподаватели научного коммунизма, а теперь, как ехидничала по их поводу острая на язык Ксения, «перековавшие мечи на орала, а орала на хлебала», стали говорить про бывшую власть, что она «гнила» и падение ее они предвидели. Она могла гнить еще тысячу лет, как Римская империя. Даже те, кто разрушали бывшую власть намеренно, ничего подобного не предвидели. Как говорят в таких случаях, результат превзошел ожидания. Да, казалось, все было установлено на века, а сгинуло, улетело, считай, в одночасье.

«Скоро Пасха», – думала Александра, глядя на мелькающие растяжки поперек улицы, и ей как-то само собой приходило в голову, что это единственный праздник, просочившийся сквозь толщу советской власти нетронутым. Всегда хозяйки красили куриные яйца луковой шелухой, а кто побогаче, то и пищевыми красителями, всегда в действующих церквах бывал крестный ход, и глазеющие толпы диких атеистов взирали на идущих с золоченными хоругвями священнослужителей, как на зверей в клетке.