Читаем Том 9. Ave Maria полностью

Прогуливаясь с холеным Маркизом давно отработанным маршрутом по максимально безлюдным, а главное, бессобачным пустырям и закоулкам, Александра думала о том, через кого же Катя переписывается с Иваном. Через генерала, мужа красивой Нины? Но та бы не стала скрывать от нее такое. Через кого? Ответа на этот вопрос у Александры не было. В конце концов, какая разница, через кого. Так или иначе, а если раньше она думала, что дочь Катя – это ее Катя, то теперь понятно, что у Кати своя, параллельная жизнь… Если рассудить честно, то обижаться ей, Александре, не на что… Она ведь сама, думая о том, что Катя слишком маленькая и «не поймет», вела с ней все эти годы игру на умолчание. Сама все эти годы говорила Кате, что «папа в длительной командировке за рубежом», что было хотя и правдой, но правдой неполной. А рассказать Кате все, как есть, она не решалась. Объявить дочери, что ее отец не Иван, а Адам, тоже не могла и не хотела. Тем более что, получив квартиру в Черемушках и переселившись от нее, Александры, и Адам, и Ксения старались не пересекаться с нею. Правда, их дети остались учиться в той же отличной немецкой спецшколе, где училась Катя. И маленький Адам, и Александра Вторая, и Глаша дружили с Катей, постоянно созванивались, особенно Адька, ходили в кино, зимой на каток в Парк культуры, летом на пляж в Серебряный Бор, иногда они даже навещали Маркиза, который при виде их визжал от удовольствия. А Катя никогда не бывала у них, в Черемушках.

Адам не смог оставить троих детей, и осуждать его за это как-то язык не поворачивался. А в те полтора месяца до получения квартиры в Москве, что бытовали Адам, Ксения и их дети у Анны Карповны и Александры, в те полтора месяца Ксения бдительно стояла на охране рубежей своей семьи – ни разу не оставила она старшую Александру один на один с Адамом. Да и по его эмалево-синим грустным глазам было заметно, что он не против такого поведения своей молодой жены. Короче говоря, все сложилось так, как сложилось: не больше и не меньше, не хуже и не лучше.

Адам никогда не говорил об этом Александре, но он чувствовал себя виноватым и мучился от того, что «влез в ее жизнь и все разрушил».

Александре тоже было несладко одной, особенно по ночам на ее большой французской кровати, да если еще в окно светила ущербная луна с ее мертвенным, зеленоватым светом. Но Александра ни о чем не жалела и твердо знала, что если бы вернуть и повторить, то она бы вернула и повторила и заметенный снегами домик в Жуковке, и раскаленную плиту с бегающими по ней золотыми мушками, и выпивку, и закуску.

А письма Кате от Ивана передавал его бывший адъютант Вася Полустанкин, стараниями своего начальника приближенный к министру, капитально выучивший английский язык, повышенный в звании и даже удачно женившийся на хорошенькой дочке порученца полковника, который в свое время занимался срочной отправкой Ивана и Марии в Берлин.

В письмах к Кате Иван ни разу не обмолвился даже подобием дурного слова об Александре. Он всегда писал: «Дочка, мама у тебя замечательная. Слушайся маму». Тут все было для Кати хорошо, кроме того, что он писал «у тебя», а не «у нас». А те выводы, которые сделала девочка, она сделала, опираясь на собственный ум и собственную интуицию, которой ее бог не обидел.

V

После гибели Адама и похорон Анны Карповны Ксения и Александра стали медленно, но верно сближаться друг с другом, как два корабля на встречных курсах. Теперь делить им было некого, а общего накопилось за четверть века ой-ой-ой как много!

По молчаливому согласию они никогда не говорили об Адаме – у каждой были слишком личные воспоминания, и они берегли их в душе как главную радость и главную боль своей жизни. И еще – ни Ксения, ни Александра не позволяли себе даже самого невинного намека на то, что их дети – кровная родня.

Первой нарушила это табу Катя. Едва ей исполнилось восемнадцать лет, она собралась замуж за однокурсника по мединституту, приехавшего в Москву из Иркутска.

– Катя, может, подумаешь, – уверенно предложила мать, – ты его сильно любишь?

– Нормально.

– Что значит нормально? Любовь – это тебе не норма, а Божий дар.

– Ма-ма, – растягивая слово, сказала Катя, – я Тадика люблю нормально! А он меня, вроде, как ты говоришь. А так, как ты говоришь, я любила, люблю и буду любить только Адьку. Нормально?

Александра не нашлась, что ответить.

– Ты что, индийского кино насмотрелась? – сказала она наконец.

– Русского быта, – спокойно ответила Екатерина, за словом в карман она не лезла.

– И что за имя такое – грузин, что ли? Откуда в Иркутске грузины?

– Китаец. Тадеуш Соколовский. Могла бы знать, что в Иркутске много поляков.

– Почему? – растерянно спросила мать.

– Потому же, почему и в Дагестане. Шляхту ссылали на Кавказ, на войну, а простых – в Сибирь и дальше.

– Адька знает? – совсем сбитая с толку, спросила Александра.

– А ты думаешь – он клинический идиот?

– Ему Ксения сказала? – робко спросила Александра.

– Мама, ему, как и мне, сказало зеркало. Мы все четверо на одну морду. Во всей школе только у нас такие глаза и больше ни у кого.

– А у Тадеуша?