Задумался и в таком состоянии просидел около часа, вопреки своей положительности и рассудочности.

Глава третья

Не оставалось и тени сомнения: палочка исчезла… Не клал он ее в шкап с книгами?.. Конечно, туда и положил… Но там ее не оказалось…

Перевернул комнату чуть ли не вверх дном… обыскал каждый закоулок – даже в туфли ночные заглянул – нет палочки, исчез детрюит.

Комната на ночь запиралась – дверь и теперь на крючке. Крючок массивный, через щелку его не откинешь.

Окно?.. – Окно открыто.

Волосы рвал на себе злополучный изобретатель; ломал пальцы в непроходимо-черном отчаянии… В глотке загорчило от спазмов… Заскочили глаза внутрь, втянув кожу темными кругами…

Что делать?! Последние гроши истрачены… Нет больше урановой руды. Перебиты-исковерканы химические приборы. Детрюит рождался в муках и, появившись на свет, уничтожил все, что способствовало его рождению.

Выскочил из комнаты…

Дьякон ушел в Наркомпрос, дьяконица – на исходящий-входящий, – перевалило за одиннадцать утра.

Выскочил на двор, потом за ограду, на улицу… И без шапки, с расстегнутым воротом, помчался вниз по Никитской…

Куда? Куда?

Прохожие шарахались в сторону. Мальчишка-моссельпромщик свистнул вдогонку через пальцы. Милицейский хотел остановить, но передумал, махнув рукой. Лишь шершавая собачонка с пронзительным лаем назойливо увязалась вслед, пытаясь тяпнуть за ногу…

С налитыми кровью глазами обернулся на полном ходу к ней:

– Р-р-р-разрушу!!.

Вначале было занятно: большой лохматый человек с исцарапанным лицом, в протертых брюках студенческих, атаковывал маленькую шершавую собачонку, хрипло вопя: р-р-разрушу! – а та, играя, отпрыгивала, безостановочно лая и взвизгивая от удовольствия…

– Папа, смотри, пьяный…

Обыватель с брюшком потащил сына на другую сторону:

– Нет, детка, это – сумасшедший…

Три дня и три ночи пропадал дьякон. В первый день и в первую ночь мучилась дьяконица Настасья. Ворочалась на пуховой перине и, давя клопов на стене, догадывалась, почему ушел муж:

– Это потому, что я Митеньку при нем нежно обозвала, когда он ранился…

Вздыхала и делала вывод:

– Господи, жуть-то какая! Ни одного мужчины в доме!..

На второй день, заплевав губы шелухой от подсолнухов, тараторила легкомысленно в палисадничке при лодыре Полувии:

– И на что мне дьякон сдался!.. Да и не дьякон он, а расстрига!.. Подумаешь, – сокровище какое!.. Без него не проживу! Чего мне? Сама служу, сама деньги зарабатываю… Вот возьму да и найду себе нового мужа… И-хи-хи…

Пойми-ка ее: то ли она шутит, то ли серьезничает!.. Затараторила про какого-то красавца Петю Огуречного, регистратора при Наркомпросе, о брючках его галифе фасонных, об усиках в стрелку… и понесла, и понесла…

Неодобрительно отозвалась сторожиха – женщина строгая и «в положении»:

– Озорная ты, дьяконица. Ветер у тебя в голове… Потому и детей нет.

Слушать больше не стала: ушла, бросив сурово:

– Ты бы, хуч, губы от шелухи ослобонила…

– И-хи-хи-хи!..

На третий день, поздно вечером, яко тать в нощи, пробираясь вдоль церковной ограды и галифе пачкая известкой, пришли «усики стрелкой» к дьяконице. Пришли и долго засиделись. Не на ветер бросала крылатые слова дьяконица Настасья. Посерело небо от усталости: все ждало – когда-то откроется домик церковный в три окошечка; заморгали виновато звездочки, пропадая одна за другой, взволнованный примчался ветер, с полей примчался росистых и прохладных: конфузливо взрумянилось облачко на востоке. – Не выходили «усики».

– Дур-рак!.. – в досаде крикнула ворона на обескрестенном куполе, каркнула и кувыркнулась в помойную яму…

…Вернулся дьякон-то!.. С черного хода зашел, опасливо озираясь; стукнул два раза в окошечко, забубнил:

– Мать, а мать!! Ну-ка!..

Ох, и всполошилась дьяконица, голос родимый узнавши… И напугалась и обрадовалась до смерти…

Пойми-ка ее!..

Зашипела на «усики»:

– Ну, ты, развалился! Собирайся, что ли!.. Муж пришел… Да ну, скорей, черт вас здесь носит!..

– Мать, а мать? Ну-ка… – бубнил дьякон с осторожкой. – Ну-ка, выглянь, мать…

«Усики» галифе быстро надели, а с сапогами еле-еле справились: и то правый на левую ножку напялили, а левый на правую…

– Ох, скорей!.. Горюшко ты мое!.. – ныла дьяконица, пальцы ломая… шипела: – Сам откроешь там, ключ-то аглицкий… Дверь только покрепче прихлопни за собой… О, уродина!..

И к окну. Ставень открыла:

– Вася!

Зарос дьякон волосами до глаз, а глаза вороватые – бегают, бегают…

– Что, мать, Митька-то дома?

Обиделась дьяконица.

– На кой ляд мне твой Митька сдался!.. Думаешь, валандаюсь я тут с ним, с прыщавым?.. Я тут мучаюсь, а он… – И в слезы.

Нетерпеливо перебил дьякон:

– Брось, мать, я не про то… Где Митька-то, отвечай! Спит, что ли?

– Нету Митьки! Был да весь вышел!.. В сумасшедшем Митька твой сидит! На вот!..

– Что-о? – Уже два года, как не было у дьякона бороды, а тут опять вспомнил, за бороду схватился и поймал воздух.

– В су-ма-сшед-шем?

Обрадовался прохвост, зубы гнилые до ушей осклабил.

– А ну, отпирай, мать… Я уж тебе порасскажу… заживем, мать…

Глава четвертая