Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Архипов вышел наружу и сел возле порога, привалившись спиной к прогревшимся уже на солнце бревнам стены. Перед ним расстилалась уютная нежно-зеленая поляна, а дальше открывалась хмурая серость леса. В его памяти вдруг всплыло лицо Бурцева. Он почти видел его, и это видение отличалось резко и въедливо мучающей навязчивостью. Архипов при всем желании не добился бы разумного совета от Бурцева, который когда-то был бойким и смышленым парнем, а в лагере стал загнанным, затравленным зверьком. Тем не менее воображалось, что другого такого советчика еще надо поискать. Он мне снился, когда я спал рядом с Ингой, — внезапно подумал Архипов. — Может, в самом деле снился? Невозможно было точно припомнить, и Архипов с сомнением покачал головой, но чем больше он сомневался, тем сильнее разбирала его дрожь, вызванная ощущением, что несносный Бурцев где-то рядом.

* * *

Зловещие чары, навеянные Дугиным-старшим, были сильны, пока шла своим чередом встреча в гостиничном номере, а как только прохвост исчерпал свои аргументы и удалился, они рассеялись, и подполковник Крыпаев почти тотчас же осознал, что не вытерпеть ему ужаса и позора его морального падения. Все вспоминалось, заставляя вздрагивать, как горделиво, с уверенностью в победе, покидал его номер шантажист. Воображалось вдруг, будто он, офицер, странным образом уменьшившийся, принявший облик оловянного солдатика, подбегает к большому и важному Виталию Павловичу, грозит ему пальчиком, тонким голоском кричит: мне все открылось, вы — продувная бестия, и я это так не оставлю, я вам спуску не дам, узнаете вы меня! И понимает, что смешон, а остановиться не может. Было ясно, что это — работа пораженной какой-то ужасной болезнью фантазии, а с победоносным видом номер его покидал Виталий Павлович наяву и как раз очень схоже с тем, как отложилось это в памяти, но! — прошло несколько времени, не так уж и много, и подполковником овладели сомнения. А ну как вовсе не приходил Виталий Павлович, и Вася отнюдь не портил воздух, более того, они даже, можно сказать, совершенно, абсолютно не существуют? Во всяком случае, ничто не мешает ему сцену морального падения принимать за сцену из какого-то надуманного спектакля, заглядывающего в мир невероятного, невозможного в действительности. И ведь зачем-то еще добавляется к ней поза с поникшей и захваченной в руки головой, выходит так, что будто бы он, подполковник, катается по полу, горько и жутко завывая. Как же не усомниться? Да оно и очевидно, что не иначе, как неведомая и злая, скорее всего сверхъестественная сила вынуждает его снова и снова разыгрывать один и тот же чудовищный спектакль. И коль он сознает это, налицо, стало быть, ясные и почти конкретные признаки выздоровления. Впрочем, не следует надеяться, что восстановление чести и достоинства произойдет в одно мгновение, в силу какого-то замечательного волшебства; или что оно уже произошло. Не страшно раз-другой и повторить мысленно — к тому есть основания — ужасную сцену, мол, впрямь катался по полу, дико завывал, а перед тем униженно умолял негодяя пощадить его, пожалеть. Так что скажем как бы заново: поначалу незадачливому порученцу, посланнику высоких столичных сфер казалось, что выказанная трусость, а несчастный не мог не признать, что струсил, толкнула на путь, откуда нет возврата. Вообще не повезло, безобразно и скверно не повезло в Смирновске, куда прибыл с приказом, переросшим в благое намерение, навести порядок. О да, миссия ответственная, грандиозная, все равно что веление небес или категорический императив, именно это — навести порядок — поручили, и не случайные люди, а большие начальники, вдруг подмигнувшие, похлопавшие снисходительно по плечу, оказавшие доверие: давай, парень! Начальники так и остались большими, а он оказался маленьким, жалким. Сжался в комок перед каким-то местечковым пройдохой!

Боже! Боже! Мог ли этот комок, направляясь в провинциальное болото, хоть на мгновение вообразить, что его доброе имя свяжут с ловким побегом заключенного и смертью попа, а сам он так унизительно затрепещет перед выряженным попугаем бандитом?