Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Но это лишь поначалу так казалось. Да хоть бы и струсил, как говорится, струхнул маленько, но что с того? С кем не бывает… Зачем думать, будто нет возврата, — вот вопрос. Ну, спровоцировали его, и он обернулся на миг оловянным солдатиком, так что же, это уже как есть позор, легший несмываемым пятном? Положим, в прошлом не выпало яркого случая испытать свою воинскую доблесть, но ведь и сомневаться в себе как в честном и всегда готовом свято блюсти офицерскую честь, отлично вымуштрованном — хоть сейчас на парад! — господине, будущем убедительном генерале, пожалуй, что и маршале, оснований не возникало. А теперь мельтешат перед мысленным взором картинки, из которых явствует, что лицемерил, лгал всем и себе в первую очередь. Как быть? Что сулит будущее? Можно промолчать, можно, нацепив маску невинности, некой незапятнанной чистоты, непогрешимости, следовать пунктам тайного договора с Виталием Павловичем, этой гадкой сделки между трусостью и разбойничьим замыслом. Еще один осужденный сбежит, и никто не заподозрит, что в этом замешан сам подполковник Крыпаев. Он уже шагает по пути исполнения этого плана.

Но что это за ахинея такая, чтоб афериста, подонка, разбойника с большой дороги уважительно величать по имени-отчеству, а о себе уничижительно мыслить в третьем лице? Так дело не пойдет. Федор Сергеевич уже знал, его конечная цель — удачными маневрами и ценой огромных усилий заманить подлеца Дугина в ловушку и обезвредить, собственно говоря, ликвидировать этого опасного врага общественных устоев и основ нравственности.

А зачем, говоря вообще, Дугину понадобилось привлекать к делу постороннее лицо, да еще из числа военных, заведомых противников? Не рассчитывал же он в самом деле, что подполковник возьмет да подпишет приказ об освобождении его брата? Для связи с младшим Дугиным можно было завербовать и чин поменьше. Единственное разумное объяснение: старший Дугин страхуется на случай провала. Если его брату не посчастливится улизнуть, один подполковник и будет в состоянии защитить незадачливого зэка от разъяренных охранников. Хитро, но рискованно! Ведь подполковник мог совершенно не испугаться угроз, дикого и наглого шантажа. Получается, бандит читал в его душе лучше, чем он сам.

Читал, да не дочитал! Конечно, сам подполковник — и кто только тянул его за язык! — как раз и подсказал блестящую идею побега. Эти переговоры, первые настоящие переговоры с бунтующими, и, разумеется, последние перед штурмом, — весьма серьезный и скользкий момент в предстоящем подавлении мятежа. Примерно так: обе стороны выставляют равное количество участников; никакого оружия; эти договаривающиеся стороны должны быть представлены отнюдь не случайными лицами. Само собой, увяжется Филиппов и его выводок, а это довесок, это мягкая почва, болотце, можно провалиться, можно, однако, и сыграть на этом здорово. Более благоприятного шанса бежать, чем эти переговоры, у Дугина-младшего не будет.

Конечно, расчет строился на ожидании, что подполковник вытащит зэка Дугина из лагеря, воспользовавшись какими-то своими, неизвестными злоумышленникам каналами. Но это в прошлом, а нынче принят к исполнению план, предложенный самим подполковником. И вот если теперь опомниться и повернуть против Дугиных, то как объяснить коллегам эту подсказку, этот реалистический вариант побега? Они скажут: подполковник, как хотите, но вы вступили в преступный сговор с бандитами, вы улыбались как слабоумный, позволяя втянуть вас в адскую авантюру, хотя вполне сознавали, что впоследствии все мы, всем миром, как бандиты, так и здоровые члены общества, пожелаем с презрением вышвырнуть вас во тьму внешнюю. Он проявил преступную инициативу. Так оно и есть. Он отдает себе отчет. Отчитается и перед другими. Но можно вывернуться. Можно даже всем миром вывернуться. Где наша не пропадала! Он предложит: доложим Дугину-старшему, на какой день назначены переговоры. Негодяй, ясное дело, потребует участия малоопытного оперативника, к примеру сказать, невзрачного такого человечка, трусливого, из тех, что только позорят ряды правоохранителей.