Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Шли всю ночь, и озера достигли только на рассвете. В дороге случилось Инге посмеяться над мужем, что еще пуще укрепило ее в сознании превосходства (не важно, морального ли, иного ли какого-нибудь, просто превосходства) над ним. Дорога была более или менее укатанная, круглая луна светила изящно, красиво, а Архипову вдруг почудился подозрительный шорох в придорожных кустах — и побежал он, как ошпаренный, с топотом, дико озираясь по сторонам, воспаленно высматривая некую погоню. Я думал, зверь какой… — оправдывался он потом, а Инга впитывала будто со стороны внезапно внедрившееся презрение, пережевывала, наслаждалась им, как изысканной пищей, настоящим деликатесом. Это для гурманов, подумала она. Словно могли быть гурманы, которым не только смешная пробежка струсившего Архипова, но и сам он в его телесном выражении показался бы подходящим для употребления в пищу. А в том-то и дело, что могли, — аккурат в воображении Инги, пусть не слишком богатом и плодотворном, зато вполне раскрепощенном. И если даже в наше новое доброе время все еще слышатся ужасные легенды о беглецах-каторжанах, прихватывающих в побег спутников для съедения, то отчего бы и тут не вообразить, что Инга, при всех ее благородных или мнимо благородных жестах (отомстила за мужа судье, не бросила его в роковую минуту бегства и потрясающего одиночества перед лицом теперь уже точно враждебного ему мира), нет-нет, а посматривала на этого мужа как на вариант пищи в случае отсутствия другой, более правильной и привычной? Чем не зарождение легенды?

Архипов, естественно, не испытывал ни малейшего желания становиться легендарной личностью, тем более в предположенном нами смысле. Ему лишь бы увернуться, ускользнуть от преследователей, затаиться, сберечь себя. Не часто он прозревал и видел что-то еще, кроме собственной персоны, куда более обычным для него состоянием была слепота. И в этой слепоте, обусловленной ни чем иным, как шкурным интересом, Инга, которая тоже ведь ходила под дамокловым мечом правосудия (а ему это — хоть бы что!), рисовалась ему смутно, но рисовалась, странное дело, чистой, могущественной, не ведающей беды. И играет-де она им как плохонькой игрушкой, и будет играть, пока не подвернется другая, а там и выкинет без сожаления, словно мусор. Так он видел теперь жену в иные, слишком часто, впрочем, повторяющиеся, мгновения, и это было как мало еще осмысленное схватывание некой реальности, проявления которой в окружающем ее мире по каким-то причинам не могут быть мгновенно постигнуты, возобновлены в понятиях или восстановлены в памяти, или, на худой конец, домыслены. А в действительности — и это нельзя не подчеркнуть — Архипов сам из себя приготовлял материал для Бог знает каких экспериментов. Как будто мало ему было курицы, инвалида, священника! Он снова рисковал, и на этот раз особенно, как если бы очутился на краю бездны. За курицу уже ответил, а за инвалида и священника имел еще шансы ответить, не теряя при этом достоинства, но, став бездушным воском в руках Инги, женщины, судя по всему, оголтелой в своем роде, какого суда он вправе будет ожидать, кроме нездешнего, последнего, страшного? Люди часто слепы, бездумны, они плывут по воле волн и заигрываются в жизнь, воображая, что именно беспечность дарит радости бытия и отвечать за нее никогда не придется. Даже для многое испытавших, хлебнувших горя, насмотревшихся на всякие вероломства, коварства, беззакония, даже для них, похоже, все равно что пустяк без разбора довериться другому, безрассудно отдаться в опеку некоему ближнему и дальше уже плыть по его воле или просто терпеть от него, с невообразимым смирением, всевозможные мучительства, — а та благородная и в определенном смысле выстраданная историческим человечеством сфера, где зерна отделяются от плевел, а праведники от грешников, где уже рай и ад представляют собой подлинную действительность, для них, насколько мы вправе судить с нашей колокольни, не что иное, как нелепый вымысел и убогая сказка.

Но что об этом говорить! Люди неисправимы. Их слепота неисцелима, доверчивость безгранична, простодушие смехотворно. И то ведь, задумался бы этот несчастный Архипов хоть о том, что Инга, в потворстве которой он ссылается на ее гордую, властную красоту, когда-нибудь, если выживет, постареет, сморщится, подурнеет, — и что тогда ее гордыня, могущество, изобретательность, ловкость? на что она, сделавшись погромыхивающим костями мешком, будет годиться? Но Архипов в будущее не всматривается, он живет текущей минутой, ему лишь бы вывернуться, сберечься, а что жена будет смеяться над ним при этом или даже отпускать ему затрещины, это дело уже как бы второе, если не десятое. Подумаешь, пихнет иной раз, невелика беда. К тому же вожделение… Вожделеет Архипов, влечет его к Инге, к ее прелестям, забирает мечта присосаться навсегда, прилепиться.