Читаем Table-Talks на Ордынке полностью

После этой дамы слово взял старый (еще с гимназических времен) учитель словесности, но в своей речи он допустил оговорку прямо по Фрейду:

— Наша гостья из отдела образования совершенно права. Мы все должны подписаться на этот наш ленинградский журнал «Жид»…

Директор школы, в которой в свое время учился режиссер Евгений Рубенович Симонов так говорил своим ученикам:

— Сегодня ты парту ножом режешь, завтра воровать пойдешь. И кто из тебя вырастет? Троцкист-зиновьевец — убийца Кирова!..

В начале тридцатых годов в Ленинграде жил в жуткой коммунальной квартире, буквально погибая от унижений и нищеты, глубокий старик — родной сын М. Е. Салтыкова-Щедрина. Как известно писатель этот ценился и цитировался самим Сталиным, и вот несчастный старик решился написать вождю письмо с просьбой о помощи. Каким-то непостижимым образом это письмо дошло до адресата, и всесильный тиран собственноручно начертал на нем резолюцию: «т. Медведю. Прошу помочь».

Затем письмо было доставлено в печально известный серый дом на Литейном, а Медведь, как известно, возглавлял ленинградское НКВД вплоть до убийства Кирова. Получив бумагу с собственноручной резолюцией Сталина, Медведь разом нажал на все кнопки стоящего перед ним аппарата — вызвал к себе начальников всех отделов. Через минуту из коридора послышался топот сапог, а через две кабинет Медведя наполнился сотрудниками. Дальше хозяин кабинета произнес матерный монолог, смысл которого можно передать примерно так:

— За что я вас, дармоедов, кормлю?.. Куда вы, сукины дети, смотрите?.. Мимо вашего носа письмо попадает самому хозяину, и я об этом ничего не знаю! Сию минуту найти этого, как его, Щедрина!.. И чтоб я завтра же мог рапортовать в Москву!..

А сын знаменитого сатирика сидел в своей жалкой комнатенке со своей старенькой женой и вовсе не подозревал, что вот-вот начнутся события, напоминающие сказку из «Тысячи и одной ночи». А тем временем к его дому подъехали грузовые машины, и доблестные чекисты вошли в квартиру. Для начала они в принудительном порядке выселили всех прочих жильцов этой коммуналки, погрузили их скарб на грузовики и увезли на новые места жительства. И тут же несколько бригад маляров приступили к ремонту всей квартиры — красили, клеили обои… Еще два грузовика доставили со склада мебель, которую тут же расставили по всем комнатам. Привезли массу одежды и обуви для обоих — старика и старухи. Доставленный к ним работник отдела социального обеспечения тут же, на дому выписал им новые пенсионные книжки, где сумма пособия была доведена до максимальной. Привезли новую посуду кухонную и столовую. И, наконец, стали прибывать из елисеевского магазина корзины со всякой роскошной снедью… И все это в течение считанных часов. Затем чекисты стали прощаться с хозяевами обновленного роскошного жилища, и старший, распоряжавшийся всей грандиозной операцией, осведомился у оторопевшего старика:

— Нет ли у вас еще каких-нибудь просьб или пожеланий?

Тот немного подумал и указав на свою жену произнес:

— Вот она хотела в кино сниматься…

В сером доме следователь ведет допрос арестованного.

— Расскажите вашу биографию.

— Я родился в 1887 году в Петербурге.

— В Ленинграде, — поправляет следователь.

— В 1895 году поступил во вторую петербургскую гимназию…

— В ленинградскую гимназию, — опять поправляет следователь.

— По окончании гимназии поступил в Императорский Петербургский университет.

— Ленинградский университет…

— В 1907 году за участие в студенческих волнениях был арестован ленинградской жандармерией…

Валентина Абрамовна Иоффе рассказывала о тридцатых годах:

— Я прихожу с работы, и домашняя работница сообщает, что забрали одного из наших соседей. При этом добавляет такое: «Его арестовали по подозрению, что он — поляк».

А вот еще история, рассказанная В. А. Успенским.

В Москве на улице Дунаевского до сего дня стоит дом, где имели квартиры многие архитекторы. В частности, до войны там жил зодчий Александр Федорович Хряков с супругой (то же архитектором) Зоей Осиповной Брод. На двери их квартиры красовалась массивная медная табличка:

А. Ф. Хряков

3. О. Брод

В тридцать седьмом году, во время массового террора их сосед Л. М. Поляков послал к Хрякову по какому-то делу свою домашнюю работницу. Буквально через пять минут полуграмотная женщина прибежала обратно и в смятении объявила:

— У них на двери написанов: Хряков зОброт…

В то самое жуткое время в Московском театре Оперетты шел политический митинг. Какой-то активист держал речь. Все было хорошо и правильно, но конец получился неожиданный. Оратор возгласил:

— Да здравствует наш вождь и учитель товарищ… Троцкий!..

В зале воцарилась гробовая тишина.

Осознавши, что он произнес, несчастный впал в сущую истерику.

— Нет!.. Нет!.. — истошно завопил он, — Сталин!.. Сталин!.. Сталин!..

Его увели за кулисы, но истерика продолжалась. Бедняга бился в конвульсиях и кричал:

— Сталин!.. Сталин!..

От ужаса у него начался понос…

А тем временем кто-то позвонил на Лубянку, и через несколько минут оттуда приехали.