Грохот булавы Натху — первобытный, гипнотический ритм. Контрапунктом ему — глубокий низкий гул, виолончель Артурова пламени. Солисты: свирель и флейта, Гюнтер Сандерсон и Регина ван Фрассен. Квартет усиливает звучание, сплетает голоса, выходит на кульминационное crescendo[19]. Саркофаг содрогается от величия космической фуги, резонирует, трепещет, словно живой.

Флуктуации достигают купола. Прилипают, распластываются по нему. Колоссы, бесформенные амёбы вне классификации, они тоже рвутся наружу, следуя за вожаком. Чего они хотят, думает гуру. Чего? Продавить преграду, разгрызть, расплавить? Прожечь желудочной кислотой?! Пространство вокруг клякс, испятнавших небосвод, плывет, искажает перспективу. Места под куполом становится больше. Йогину кажется, что и времени тоже становится больше. Всё время мира в их распоряжении. Что-то меняется, будто содержимое Саркофага, ранее плоское, вдруг обрело третье измерение.

Очередная иллюзия?

Так или нет, но йогин испытывает раздвоение личности. Он — антис, аватара Рудры в леопардовой шкуре, с трезубцем и коброй на поясе. Он — брамайн средних лет, прежний Горакша-натх; он сидит в падмасане[20], облачённый в серую мешковатую форму без знаков различия, которую ему выдали перед полётом на Ларгитас.

Две реальности. Две стороны монеты: тварная и галлюцинаторная. Материя и вторичный эффект Вейса.

Орёл и решка снова доступны йогину.

Каждый удар сердца рождает дробное эхо отражений. Они уходят в прошлое и будущее, в иные измерения, звучат под шелухой и над ней. Вторя им, флейта Регины ван Фрассен превращается в духовой секстет, совершает чудо, делая фугу шестиголосной — редчайшей жемчужиной в полифонии свободного письма. Как утверждал ван дер Линк, автор знаменитого «Погребального» ноктюрна, импровизация такой фуги сравнима с сеансом одновременной игры в шахматы вслепую на шестидесяти досках. Первый голос исполняет тему до конца, затем вступает второй голос в другой тональности, а первый голос ведет дополнительную тему, выстроенную на контрасте к основной; остальные голоса разворачивают тему, украшая фугу венком мелодий — и когда все они приходят к финалу, правил больше не существует. Обломки Саркофага камнепадом рушатся вниз, в зените разгорается жемчужное сияние. Удары булавы звучат мощнее, настойчивей, сердце йогина подстраивается под их ритм. Пульс учащается, сияние ширится, в нём растворяются, исчезают, истаивают тела флуктуаций.

Перенасыщенные энергией, помноженной на страсть, криптиды живут назад: от стаи к единичным особям, от спрутов к амёбам, от амёб — к лужицам солёного бульона, пригоршням секунд и миллиметров, из которых когда-то, на заре вечности, родилась Ойкумена. Обособленные части вливаются в целостность, естественное состояние вселенной. Лужицы высыхают, превращаются в пустоту — дыры, прорехи, бреши в твердыне Саркофага. В них светит солнце, курчавятся облака, блестит влажная синева. Они возвращаются домой, понимает Горакша-натх. Пространственно-временной континуум принимает обратно своих блудных сыновей.

Над его головой распахивается небо.

Настоящее.

Контрапункт

Орёл и решка, или Я хочу его видеть

А это просто мы. Лоскуты, мечтающие стать тканью.

Трава поёт, серебрится, идёт волнами.