Читаем Свидания полностью

Меня заносит. У нас было обыкновенное деловое свидание, и поцелуем мы лишь вознаградили друг друга за пунктуальность. Кроме того, Одри, вероятно, еще и благодарила меня за готовность оказать ей помощь. И все же ощущение возникшей близости - ощущение встречи - не исчезало, возможно, потому, что, будучи едва знакомы, мы неожиданно оказались связаны доверительностью разговора, который нам предстоял.

Я ждала тебя, сказала она, поднимаясь с травы, видимо поняв по моему поведению, что я не собираюсь рассиживаться, а, наоборот, намерен увести ее отсюда, куда-нибудь подальше от темной баржи; я взял ее под руку и увлек направо, объясняя, что оставил мальчиков одних.

Скорей, сказал я.

Мы шли быстро, я вел Одри к ее собственным детям, которых она покинула, не сказав ни слова, но возможность увидеть их, похоже, мало ее волновала. Она, судя по всему, как я и думал, не собиралась будить их, если, конечно, и в самом деле не решила вернуться к Симону, но последнее, по мере того как сокращалось расстояние до зверинца, казалось мне все менее вероятным. Какое-то сомнение или просто физическая усталость вынуждали Одри то и дело замедлять шаг, и мне приходилось ее слегка подталкивать; узнав, что сегодня вечером я сижу один с ее детьми, она никак не отреагировала, словно это было совершенно естественно с моей стороны; но какие бы чувства она ни питала к детям, я видел, что она безо всяких угрызений совести оставила их на попечение Симона, доверилась на время его слову, будто бы открыла скобку и закроет, когда сочтет нужным; только вот возвратиться к Симону даже сегодня вечером, когда его нет, было выше ее сил. И, разумеется, только отсутствие Симона позволяло мне чуть ли не насильно тянуть ее к дому.

Тут можно возразить, что я приписывал ей мотивы поведения, не заботясь об их достоверности, или попросту думал за нее. Это справедливо. Да, я вел ее, и я же заполнял своими мыслями ее молчание. Меня мало беспокоило, ошибаюсь я или нет. Я испытывал совершенно новое ощущение, новое не только по отношению к ней, но и вообще в моей жизни, Одри казалась настолько покорной, настолько безропотной, что я невольно отдавал ей все: руку, которая ее вела, время, силы, мысли. Я словно бы шел с женщиной, выздоравливающей после тяжелой болезни, она ждала меня, чтобы поговорить о другом человеке, но не говорила о нем. Наверное, нужно было довести ее до дома и наконец остановиться, потому что ходьба, как видно, несмотря на то что я сжимал ее руку, или, может, именно поэтому, мешала ей найти слова, которые она через меня предназначала Симону, и выстроить их так, чтобы они обрели смысл, она словно бы полагала, что неподвижность тел послужит им опорой и тогда они впишутся в тишину, которая невозможна при ходьбе.

Я тебя ждала, повторила она, когда мы по проложенной среди кочек парка Тино Росси лестнице поднимались к набережной Сен-Бернар. Я ждала тебя три дня.

Она высвободила локоть и сама взяла меня под руку. Сжала мне локоть. Я понял, что происходит что-то ненормальное. Отстранился слегка. Не то чтобы я хотел от нее освободиться, вовсе нет, мне даже понравилось, что она взяла меня под руку, это было трогательно, но замедляло ходьбу. И потом, насчет трех дней тоже не очень понятно.

Надо было позвонить раньше, сказал я. Я бы пришел.

Мы стояли теперь на тротуаре набережной Сен-Бернар, от зверинца нас отделяла лишь бешеная скорость проносившихся мимо автомобилей, такая, что, несмотря на их малое количество, мы не могли перейти улицу без риска. Я нажал кнопку светофора. У края проезжей части теплой ночью мы стояли одни и ждали, когда светофор позволит нам двинуться дальше. Я нервничал. Из-за детей.

Я не хотела звонить тебе раньше, сказала Одри, отпустив мою руку. Это трудно объяснить.

Для машин наконец зажегся красный.

Объяснишь потом, сказал я. Переходим.

Я ступил на проезжую часть. Ей пришлось последовать за мной. Хочешь не хочешь. Открыл ворота своим ключом. Мы вошли в сад. Звери все уже попрятались, кроме, понятно, птиц по правую руку, спавших на открытом воздухе. Шум набережной остался позади, нас встретила темнота. Одри молчала, ожидая приглашения заговорить.

Мы обогнули фонтан, поднялись на крыльцо с колоннами, пошли по лестнице, ключи от квартиры я держал в руках. Я впустил Одри к ней домой. Дети, похоже, спали. Одри принялась шагать взад-вперед по комнате. Проблема ходьбы не решилась.

Не хочешь присесть? - спросил я.

Нет, она явно не хотела. Наши взгляды скрестились. Разошлись. Сошлись снова. Мы посмотрели друг другу в глаза. Я смутился. Одри тоже. Мы оба не знали, что делать.

Ты говори, говори, сказал я. Я сяду. Можешь на меня не смотреть. И я на тебя не буду, если не хочешь.

Я отвел глаза, сел, подождал. Одри прошествовала мимо меня к окну.

Не говори ничего, стоя ко мне спиной, заметил я. Так обычно делают в кино. Мне сейчас смешно станет.

Вообще-то мне было не до смеха.

Так лучше, сказала она.

Ну, спиной так спиной.

 Хорошо, сказал я, стой, как хочешь.

Она произнесла фразу, выражавшую, судя по всему, законченную мысль. Но я ее не расслышал.

Я не расслышал, сказал я.